<<

Многоточие в конце (вместо заключения)


«Вместо заключения* — поскольку даже в такой объемной книге невозможно в полной мере охватить гигантский материал, относящийся к нашей теме, заслужив тем самым право на некие фундаментальные выводы.
Приходится учитывать и тот факт, что далеко не все суждения, высказанные авторами, сводимы без натяжек к «общим знаменателям». Главное же, от «заключения» очень далеки глобальные процессы, свидетелями которых мы являемся. Так что вместо жирной точки поставим в конце многоточие — очертим круг затронутых проблем, зафиксируем хотя бы некоторые авторские позиции, обратим внимание на вещи, отчасти оставшиеся в подтексте, но как раз поэтому достойные упоминания.
Начнем, однако, с того, с чем, несмотря на расхождения в терминологии, подходах и оценках, не спорит, кажется, никто. Имеются в виду признаки наступления новой эпохи, новой стадии в истории человечества, качественно отличающейся от предыдущей. Чаще всего нарождающийся тип общества описывают как постиндустриальный. Для него характерно повышение роли интеллектуального фактора в экономической жизни и других сферах человеческой деятельности, происходящее на новом витке научно-технической революции, в условиях бурного развития информационных технологий.
Генераторами постиндустриальных тенденций выступают развитые страны Запада. Но эти тенденции — опять-таки благодаря передовым технологиям и средствам коммуникации — мощно воздействуют на другие страны и регионы. Меняется облик всего современного мира, становящегося более «компактным», взаимозависимым, в чем-то более гомогенным. Движение в сторону постиндустриализма оказывается и движением в направлении глобализации — финансовой, торгово-экономической, политической, культурной. Перед человечеством, отдельными обществами и индивидами открываются новые, во многом беспрецедентные возможности. Но вал перемен оборачивается и серьезной «проверкой на прочность» для устоявшихся производственных, социальных и государственных структур, обостряет застарелые кризисы и провоцирует новые конфликты. Людям брошен вызов, на который они обязаны откликнуться.
Таковы некоторые исходные, более или менее общие для всех посылки. Далее начинается область разногласий по существу, различий в интонациях и акцентах по поводу стадиального характера наблюдаемых сдвигов, их исторической значимости, глубины сопряженных с ними кризисных явлений и т. п. У М. А. Чешкова, например, речь идет об «исчерпании социальной стадии эволюции человечества» — о том, что социальность в ее нынешних формах губительна для природных и личностных начал человеческого бытия, и о необходимости обновлять первоосновы социальной организации как таковой. Со своей стороны, А. И. Неклесса полагает, что вместес XX столетием уходит в прошлое не только собственно «модернити» как индустриальное общество, формировавшееся где-то с XVI века, но и двухтысячелетний период Большого Модерна, всей христианской цивилизации. В. Л. Иноземцев же видит в тенденциях постиндустриализма начало «постэкономической формации», которой предшествовали тысячелетия «доэкономической» и «экономической» эпох.

В любом случае, приведенные точки зрения указывают на масштабность изменений, идущих сегодня в мире.

На фоне этих построений отрезвляюще звучат ремарки Н. А. Симония, полагающего, что масштаб и значение постиндустриального сдвига пока не стоит переоценивать. Даже в самых развитых странах (не говоря уже о тех, которые значительно отстали от них) существуют и долго будут существовать массивы индустриального и полуиндустриального производства. Кроме того, сохраняют свою объективную значимость (и должны быть удержаны в будущем!) базовые достижения, институты и ценности индустриальной эпохи — идеалы гуманизма, рациональности, демократии, эгалитаризма. Наконец, на сегодняшний день информационный бум дал реальному производству куда меньше, чем ожидалось. Эту мысль развивает А. И. Не- клесса, пишущий, вопреки господствующим мнениям, об «оскудении творческой активности» в информационную эпоху, о преобладании оптимизационных инноваций над прорывными, о сосредоточении информационных технологий на довольно ограниченном пространстве — главным образом в финансовом секторе, в сфере масс медиа, поп-культуры и развлечений.
Пожалуй, среди авторов настоящей книги А. И. Неклесса — наиболее последовательный «алармист». С одной стороны, для него вполне закономерен кризис «доинформационного» промышленного производства, натолкнувшегося на биосферные и ресурсные ограничения, ориентирующегося не на реальные потребности людей, а на платежеспособный спрос со всеми вытекающими отсюда социальными дисбалансами. Однако в еще большей степени его тревожат такие явления, сопутствующие переходу к постиндустриализму, как размывание структур гражданского общества, секулярного мироотношения, демократических процедур и принципов (все чаще используемых как камуфляж для совсем не демократической политики).
Во многом противоположного, «оптимистического» подхода придерживается В. JI. Иноземцев. Свою позицию он изложил не только в публикуемой нами статье, но и в недавно вышедшей книге «Расколотая цивилизация». Серьезных противоречий постиндустриальной эпохи В. JI. Иноземцев отнюдь не отрицает. Наоборот, он всячески подчеркивает растущую социальную поляризацию внутри развитых стран, увеличивающийся разрыв между Западом и не-Западом, признает, что все это может опасно дестабилизировать общемировую ситуацию. Но одновременно, по его мнению, складывается новая, в высшей степени прогрессивная «постэкономичес- кая формация». Появляется «элита знания», исповедующая «постматериалистические ценности», ориентированная на творчество, самосовершенствование, раскрытие личностного потенциала. С нею грядет и глубокая трансформация капитализма. Сойдут (а в чем-то уже и сегодня начинают сходить) на нет такие его структурообразующие элементы, как стоимостные отношения, частная собственность, эксплуатация. Ради подобной перспективы стоит «потерпеть» — в смысле допущения самопроизвольной поляризации, разделяющей общество на класс преуспевающих, «продвинутых» интеллектуалов и остальное население, в смысле «жесткого» следования курсу на «постэкономическую формацию», ибо только он, по его мнению, может привести к действительно быстрому росту общественного богатства, а с ним — и к сглаживанию неравенства. Что же до бедных незападных стран, неспособных обеспечить свое экономическое развитие, то над ними потребуется опека Запада, вплоть до лишения кого-то из них государственного суверенитета. Идти к этому лучше ненасильственным путем, через осознание опекаемыми народами преимуществ, связанных с изложенной стратегией развития
^ Иноземцев B.JI. Расколотая цивилизация: Наличествующие предпосылки и возможные последствия постэкономической революции. М., 1999. С. 570, 571, 445-446. Надо сказать, что сходные взгляды имеют достаточное распространение и на Западе.              : ’»•"              »
39*

Построениям В. Л. Иноземцева не откажешь ни в размахе, ни в своеобразной логике. Тем не менее, их несовпадение с действительностью временами режет глаз. Так ли уж привержена новая интеллектуальная элита Запада «постматериал исти- ческим ценностям»? Представляющие ее менеджеры, финансисты, специалисты по информационным технологиям охотно получают все более увеличивающуюся долю общественного дохода и не спешат проявить бескорыстие. Информация все в большей степени становится товаром. Институт частной собственности по-прежнему незыблем. Сверх всего перечисленного, смущает сама установка на выход к «светлому будущему» через обостряющиеся, но жестко подавляемые социальные конфликты регионального и планетарного масштаба. Поневоле вспоминается известный тезис об обострении классовой борьбы перед полным построением социализма. Да и согласятся ли незападные, периферийные страны с попыткой белого человека осчастливить их, повторно взяв на себя киплинговское «бремя»?
В том-то и драма возникающего постиндустриального мира, что он становится все более неравновесным, неравноправным, конфликтным. Казалось бы, новейшие технологические достижения — один из залогов подлинного единения человечества, рационализации международного разделения труда, разумного распоряжения планетарными ресурсами, взаимопонимания народов и культур, полноценного обмена информацией, цивилизованного разрешения споров. На деле же возможности, порожденные этими изобретениями и открытиями, реализуются в немногих, наиболее развитых анклавах мирового сообщества — и большей частью в их собственных интересах. Согласно М. Кастельсу, постиндустриальная глобализация создает «глобальную асимметрию». И проявляется она опять-таки во всех сферах общественного бытия.
Если говорить о мировой экономике, то ключевую роль играют в ней сегодня транснациональные корпорации Запада. Без их участия не обходится ни международная производственная кооперация, ни движение товаров и технологий, ни распределение ресурсов. Для ТНК типично не столько конкурентное поведение, сколько склонность к монополизму, созданию картелей и разделу рынков «по договоренности». Они без труда лоббируют нужные им решения в парламентах и органах исполнительной власти тех стран, где осуществляют свои операции. Путем перемещения производств из одного государства в другое они уходят от прессинга со стороны национальных профсоюзов, сознательно работая на ослабление их общественной роли. Вместе с тем от «своих», развитых государств ТНК получают, как правило, полную поддержку.
Аналогичной асимметрией отмечены международные политические отношения. «Глобализацию движут интересы тех субъектов мировой политики, которые больше всего выигрывают от нее*, — констатирует Н. А. Косолапое. После демонтажа биполярной системы, которая, что бы ни говорили, обеспечивала определенного рода стабильность, мир становится все более западо-, если не американоцентричным. Новый миропорядок складывается вокруг постиндустриальной «техносферы», интересы которой должны обслуживать остальные страны. Способны ли Большая семерка и НАТО — в обход ООН, Совета безопасности и других представительных форумов — удерживать мир в состоянии хотя бы относительной устойчивости? Если судить по таким действиям, как акции устрашения в Персидском заливе или бомбардировки Югославии, то вряд ли. Скорее, они могут лишь углубить размежевание Запада и не-Запада, стимулируя становление новой биполярности — ничуть не более комфортной, а, вполне вероятно, даже более опасной для планеты, чем предыдущая.
Асимметрична и мировая информационная среда. Контроль над нею, отмечает Дж. Кьеза, концентрируется в руках все более узкого круга лиц и корпораций. Достаточно сказать, что все 15 суперкомпьютеров, регулирующих информационные
потоки в Интернете, находятся в США. Не менее важно, что повседневная практика средств массовой коммуникации, прежде всего электронных, постоянно дает примеры манипулирования общественным мнением. Через эти каналы всему миру преподносятся элементы либеральной идеологии Запада - нов чрезвычайно упрощенной форме, рассчитанной лишь на пассивное, некритическое восприятие, исключающей сколько-нибудь самостоятельное отношение к полученным сведениям, что в корне противоречит западной традиции свободомыслия. Можно согласиться с Дж. Кьезой, что прививать западные ценности остальному миру становится все труднее, ибо они девальвируются на самом Западе. Примитивная пропаганда этих ценностей встречает растущее отторжение со стороны обществ с иными культурными и цивилизационными предпочтениями.
Среди важнейших общемировых проблем, требующих не просто координации усилий на международном уроне, но глобального регулирования, — проблема экологическая. Сегодня ее острота с особой силой ощущается в регионах Периферии. У самих периферийных стран нет достаточных средств на природоохранные цели. Действующие же в этих странах ТНК предпочитают «экономить» на природоохранных мероприятиях, а то и прямо нарушают экологические нормативы, нанося ущерб окружающей среде. Впрочем, и в развитых странах дела обстоят не намного лучше. Принятые меры по контролю за экологической дисциплиной на производстве преждевременно «успокоили» общественное мнение Запада. Разработка «чистых* технологий значительно отстает от реальной потребности в них, на что справедливо указывает Н. Г. Рогожина.
Быть может, ни в одной из сфер человеческой жизнедеятельности проблемы, возникающие по ходу глобализации, не выражаются столь концентрированно, как в сфере финансов. Этот сюжет рассматривается в статье А. Г. Макушкина.
После отказа от золотовалютного стандарта в начале 70-х гг. финансовая глобализация развивалась в русле поиска «общемировых денег* и укрепления позиций ведущих мировых валют, прежде всего доллара. Технически она была ускорена появлением электронных денег и формированием единой мировой банковской системы, создававшей возможность мгновенно перебрасывать любые суммы в любые концы мира. Идеологически эти сдвиги были поддержаны при помощи постулатов нс^чберализма и монетаристских концепций, согласно которым деньги образуют «первичный* фактор экономики, тогда как само производство — «вторичный». Но это — внешняя сторона дела. Каковы же его сущностные аспекты, в раскрытии которых нам видится главное достоинство работы А. Г. Макушкина?
Здесь надо вспомнить, во-первых, о формировании международного рынка дешевого ссудного капитала, начавшемся где-то с конца 70-х гг. Этому способствовали как мобилизация частных сбережений путем расконсервирования пенсионных и страховых фондов, так и обыкновенная эмиссия. Специалисты до сих пор спорят о размерах эмиссионного «навеса», но сам факт его наличия подтверждается хотя бы значительным числом западных банков-эмитентов с реальным обеспечением выпускаемой денежной массы всего в 2-3 %. По существу, весь этот «навес» держался и держится на общественном доверии, позволявшем западным странам, и прежде всего США, «капитализировать свою репутацию эмитента твердой валюты». Такая возможность открылась именно после отказа от золотовалютного стандарта (пусть несовершенного, но все же представлявшего собой хоть какой-то инструмент оценки соотношения валют), когда курсовая стоимость доллара, марки, иены и т.д. стала оцениваться только биржевыми спекулянтами.
Во-вторых, дешевый ссудный капитал устремился главным образом в развивающиеся страны, причем в форме «коротких денег» (кредиты на 3-6 месяцев). При этом он инвестировался не столько в производство, сколько в высокодоходные ценные
бумаги. Сделки носили по преимуществу «фьючерсный» характер. Там, где ожидания будущих доходов были высокими, пускались в оборот «производные ценные бумаги». Короче, выстраивались грандиозные финансовые пирамиды. Достаточно сказать, что в 1997 г. общемировая номинальная стоимость «производных ценных бумаг» на порядок превышала стоимость годового продукта всей планеты! Результатом явились финансовые потрясения в ряде незападных стран. Вместе с тем, режим либерализации, созданный и поддерживаемый в финансовом пространстве при участии Международного валютного фонда, обычно давал западным инвесторам возможность вовремя изъять свои «короткие» вложения.
Отсюда следуют некоторые выводы об объективном смысле и результатах финансовой глобализации. Происходит втягивание капитальных активов и ресурсов периферийных стран в мировой финансовый оборот. Механизм этого втягивания заключается как в проникновении «сильных» валют в национальные денежные системы (как правило, в форме «долларизации»), так и в росте внешнего долга периферийных стран — объектов глобализации. Во многом условный (хотя бы в силу своей абсолютной «неоплатности»), этот долг служит, тем не менее, мощным инструментом контроля Центра над Периферией.
Там (т. е. на Периферии) прежде всего и проявляются дурные последствия финансовой глобализации. Однако от неприятностей не застрахованы и страны Центра. Ведь налицо беспрецедентный отрыв капитала от реального производства, что создает возможность финансовых потрясений и в самом Центре. «Бегство» инвесторов с Востока и Юга ведет к сверхконцентрации свободных капиталов на Западе. Возникают ассоциации с товарным перепроизводством, приводившим в прежние времена к тяжелым кризисам, и тоже требовавших чрезвычайных мер. Бывало, «избыточные» продукты подвергались физическому уничтожению. Теперь, похоже, «излишки» денег «сжигаются» в НАТОвских «миротворческих» операциях. Так или иначе, ситуация явно ненормальна и чревата опаснейшими срывами.
Финансовая глобализация — один из главных рычагов воздействия постиндустриального Центра на развивающийся мир, но рычаг далеко не единственный. Проблемам мировой Периферии посвящен специальный раздел книги.
Итоги влияния Центра на Периферию по большей части неутешительны: за последние два десятилетия многие страны Востока и Юга либо стагнировали, либо даже ухудшили показатели развития. Если до 80-х гг. в состоянии стагнации пребывала одна из пяти развивающихся стран, то в 80-е - 90-е гг. — каждая вторая. Особенно бедственно положение Тропической Африки, где экономические неурядицы сопровождаются перманентной политической нестабильностью. Даже азиатские «тигры» (Южная Корея, Таиланд, Малайзия, Индонезия), у которых дела шли куда как успешно, под конец столетия попали в зону финансовых катаклизмов. В целом разрыв между развитыми и развивающимися странами увеличился и продолжает расти.
Одна из глубинных причин этого разрыва — в растущем технологическом лаге между постиндустриальным Центром и Периферией, застрявшей на индустриальной или даже раннеиндустриальной стадии. Отсюда проистекают асимметричные условия мировой торговли: идет «уценка» сырья, сокращающая доходы стран Востока и Юга, при удорожании импорта высокотехнологичной продукции из стран Запада. Либерализация внешнеэкономических отношений, навязываемая Западом Востоку и Югу, закрепляет эти диспропорции. Периферийный мир как бы зависает между Сциллой и Харибдой. Интересы национального производства требуют защиты от внешней, пока что явно непосильной для него конкуренции. Однако отгородиться протекционистским забором от более развитых стран — значит обречь себя на еще большую технологическую и экономическую отсталость.

Положение усугубляется позицией международных финансовых институтов — в частности, МВФ с его стандартными требованиями либерализации и структурной перестройки. По мнению малайзийского экономиста К. С. Джомо, такого рода требования, мягко говоря, не способствовали хозяйственному усилению стран Юго- Восточной Азии. Если что в результате и усилилось, так это разрушительный эффект финансовых кризисов, поразивших этот регион во второй половине 90-х гг.
Вместе с тем свою долю ответственности за срывы и неудачи в развитии несут правящие круги самих стран Периферии. Принятие либерально-монетаристской идеологии и соответствующих «правил игры», отмечает видный индийский ученый Р. Котхари, «обозначается даже больше на Юге, чем на Севере»[475]. Многих влиятельных лиц в отставших странах вполне устраивают те блага, которые несет им торгово-экономический режим «открытых дверей», — доступ к импортным предметам роскоши, взятки, получаемые в награду за лоббирование тех или иных контрактов, и т. п. Эти деятели по существу выполняют компрадорские функции, и В. С. Мирзеханов пишет о прямой вине африканских политических и хозяйственных элит (помимо внешних агентов политики неоколониализма) за экономическую деградацию континента.
Выход из этого тупика может быть найден лишь совместными усилиями, причем очень важна инициатива со стороны развитых стран. «Необходима, — полагает
А.              Я. Эльянов, — иная модель глобализации, в качестве неотъемлемой части включающая в себя адаптацию экономического авангарда к насущным нуждам арьергарда и его осмысленную поддержку в ключевых направлениях развития». Поддержку, включающую передачу технологий, обучение персонала, помощь в налаживании систем образования.
Но есть среди стран Периферии и позитивные примеры адаптации к глобальным изменениям. В первую очередь это два азиатских гиганта — Индия и Китай.
В течение нескольких десятилетий Индия придерживалась стратегии импортзамещающей индустриализации и достигла в этом плане неплохих результатов. В начале 90-х гг., когда эта модель стала давать сбои, страна перешла к более либеральному курсу. Но эта либерализация, отмечают Е. А. Брагина и индийский экономист Б. Деброй, была умеренной и плавной, не носила и не носит «обвального» характера. Государственные компании не столько приватизируются, сколько коммерциализируются. Изыскиваются средства на развитие мелкого и мельчайшего бизнеса. При этом объем займов у МВФ снижается. Что касается «коротких», спекулятивных вложений, то доля иностранцев здесь очень мала (5,3 %). Став членом ВТО, Индия не спешит широко «открыться» для привозных товаров. Индийский же экспорт идет почти в сотню стран мира, приносит все увеличивающуюся выручку и обеспечивает рост валютных резервов. При этом за последние два десятилетия доля промышленных товаров в экспорте выросла с 59% почти до 80%. В стране активно внедряются новейшие информационные технологии, создана солидная база для производства собственных программных продуктов. Растут государственные и частные расходы на НИОКР. Разумеется, Индии по-прежнему приходится иметь дело и с весьма болезненными, далекими от преодоления проблемами — прежде всего с проблемой массовой бедности и острейшего социального неравенства. Тем не менее, считает Б. Деброй, примерно к 2020 г. Индия войдет в число пяти наиболее быстро развивающихся экономик мира.
Не меньше (если не больше) впечатляют достижения Китая — социалистической страны, четверть века назад развернувшей рыночную реформу с гораздо более низких стартовых позиций, чем в тогдашнем СССР. С тех пор КНР развивается

чрезвычайно высокими темпами, постоянно повышая при этом жизненный уровень населения. Достигнуто это за счет как внутренних преобразований, так и активной внешнеэкономической политики. Экономическое влияние Китая в Азиатско-Тихоокеанском регионе, да и за его пределами, постоянно растет, тогда как жестокие финансовые кризисы в соседних странах его почти не затронули — во всяком случае, пока. Как отмечает А. И. Салицкий, КНР является не объектом, а скорее субъектом процесса глобализации.
При этом надо иметь в виду, что внешнеэкономическая стратегия Китая выстроена отнюдь не по рецептам либеральной школы и не в духе безграничной «открытости». Достаточно сказать, что конвертируемость юаня (и то лишь по текущим операциям) была введена всего четыре года назад. Государство абсолютно доминирует во внешней торговле: лишь 0,3 % фирм разрешено заниматься самостоятельной внешнеэкономической деятельностью. Китай до сих пор не является членом ВТО и не берет займы у МВФ. Сам его экспорт, увеличиваясь в абсолютных размерах, имеет тенденцию к снижению относительно объемов ВВП. Первостепенное внимание уделяется развитию и совершенствованию внутреннего рынка. Необходимо добавить, что в стране действует более 120 технопарков, применяется система мер, стимулирующих инновации в промышленности. В 1995 г. принята общенациональная программа «Стратегия подъема страны на основе науки и образования» — ответ китайского руководства на постиндустриальные вызовы XXI века.
Опыт Китая и Индии представляется поучительным для России, чьи проблемы рассмотрены в последнем разделе книги.
По крайней мере с петровских времен Россия утверждала себя как полуперифе- рийная страна, способная осуществлять модернизацию на собственной, независимой основе. Признаки развитости (включая освоение передовых для своего времени видов промышленного производства) сочетались у нее с очевидными чертами отсталости (воплощенными, к примеру, в самодержавной власти и крепостничестве, упраздненном с большим историческим опозданием). Хотя эта двойственность сохранялась и в советскую эпоху, по ряду параметров СССР сумел значительно приблизиться к уровню развитых индустриальных стран. Был создан мощный производственный комплекс с разветвленной сетью технологических цепочек, выращены поколения высококлассных ученых и инженерно-технических специалистов. К концу 80-х гг. 40 % экономически активного населения имели высшее и среднее специальное образование. По индексу развития человеческого потенциала (ВВП на душу населения, уровень образования, продолжительность жизни) страна имела показатель (0,920), сопоставимый с аналогичным показателем США (0,961). Казалось бы, возникали предпосылки перехода к постиндустриальному типу развития.
Однако одновременно советская система проявляла предрасположенность к стагнации и отторжению нового. Преобладание экстенсивных и ресурсоемких методов в производстве, высокая степень милитаризации экономики не позволяли громадному потенциалу страны раскрыться в полной мере. Обратным связям общества с властью никак не способствовал антидемократический, номенклатурный режим. Игнорирование рыночных стимулов, низкий уровень оплаты и личной мотивации работников мешали выйти на рубежи массового потребления, характерные для развитого индустриального общества. Недооценивалась и постиндустриальная перспектива, роль научного знания и обменов информацией в ее подготовке. Все это привело советский социализм к глубокому системному кризису.              .
Он назревал и в области духа, морали, идеологии. Социалистические ценности девальвировались, и сильнее всего — в той самой номенклатурной прослойке, которая по обязанности продолжала их насаждать. Партийная и хозяйственная

номенклатура по существу бесконтрольно распоряжалась «общенародной собственностью», т. е. национальным богатством. До поры до времени она тратила его, согласно тогдашним «правилам игры* — на воспроизводство, оборонные нужды и т.д., оставляя лично для себя сравнительно немного, особенно по меркам потребления развитых стран. Однако по мере эрозии, а затем и распада командно- административной системы этих людей охватывало сильнейшее искушение конвертировать власть в собственность. Первые шаги были сделаны еще в годы перестройки. По горькому признанию М. С. Горбачева, прозвучавшему в интервью для нашей книги, лидеры того периода «не сумели совладать с партийной и хозяйственной номенклатурой». Но лишь в следующем десятилетии, с приходом во власть неолибералов-«реформаторов» и после краха СССР, процессы «прихватизации» государственного имущества и конвертации власти в собственность развернулись во всю ширь. Они-то и явились главным объективным, а нередко и субъективно осознаваемым содержанием ельцинско-гайдаровских «реформ».
Оставим в стороне моральную сторону вопроса и посмотрим на фактические результаты деятельности «реформаторов». Приватизировались в первую очередь «лакомые куски» в экспортно-сырьевом секторе. Вместе с разросшимися вблизи них финансовыми структурами эти отрасли быстро приобрели гипертрофированное значение. С другой стороны, рост монопольных цен на сырье и энергоносители вкупе с разбухшим импортом обескровили машиностроительный комплекс. Ввиду резко усилившейся социальной поляризации и обнищания огромной массы людей (по разным оценкам, от одной трети до половины россиян находятся сегодня за чертой бедности) значительно сузился внутренний рынок. Вложения в производство, в науку, в просвещение и здравоохранение были урезаны до минимума. Эти меры объявлялись вынужденными, списывались на кризисную ситуацию, в возникновении которой якобы повинна прежняя, насквозь порочная система — меж тем как «новорусский» капитал без помех «утекал» за границу или «прокручивался» путем разнообразных махинаций.
Нет смысла отрицать, что в соревновании с иной общественной системой «реальный социализм» показал себя не лучшим образом. Но проиграл он не капитализму вообще, и не столько капитализму индустриальному, сколько тому, который вступил в постиндустриальную фазу. Усилия же «реформаторов» резко отбросили Россию назад, приблизив ее к таким формам капитализма, которые даже либеральная, благоволящая «реформаторам» пресса признает «дикими». Из зоны Полупериферии страна все более явно сползает в область Периферии, в ловушку слаборазвито- сти — бесперспективной экспортно-сырьевой специализации, атрофии внутренних источников развития, неизлечимых социальных дисбалансов.
Согласно прогнозу А. Р. Белоусова, инерционный сценарий, связанный с продолжением квазилиберального курса, около 2010 г. неизбежно обернется новым витком системного кризиса. В этом случае источники национального расширенного воспроизводства будут окончательно истощены, и в России уже безо всяких оговорок утвердится экономика периферийного типа. Остро необходимы меры в духе иного, антикризисного сценария, предусматривающие не частичную коррекцию, а коренное изменение всей хозяйственной стратегии.
Контуры реалистичной антикризисной программы впервые проступили при правительстве ?. М. Примакова. К сожалению, возможности этого кабинета были заведомо ограничены: действовать пришлось в сложнейшей обстановке, возникшей после августовского дефолта 1998 г. (не говоря уже о чисто политических препятствиях, чинимых «новорусской» олигархией). Тем не менее, разрастание кризиса удалось остановить. Последовала отмена ряда «реформаторских» решений, предусматривавших продажу за бесценок крупнейших предприятий, криминальную
процедуру ускоренного банкротства, урезание и без того скудных социальных расходов, взвинчивание цен сырьевыми монополиями. Возобновилась своевременная выплата пенсий и зарплат. Началась и подготовка заделов на будущее, включая организацию Банка развития для инвестирования в машиностроение и другие жизненно важные отрасли. Как известно, кремлевская администрация прервала эту созидательную работу.
Подробный и предметный рассказ Е. М. Примакова о работе его правительства, о том, что именно следует сделать для спасения страны от деградации, представляет несомненный интерес и для исследователей-теоретиков, и для тех, кто сегодня должен решать эту проблему на практике. Бывший премьер говорит о необходимости прекратить ценовой террор, развязанный сырьевиками-монополистами; изменить ценовые пропорции между первичными и конечными секторами в пользу вторых; сосредоточить инвестиции в ключевых отраслях народного хозяйства; восстановить жизнеспособные технологические цепочки; поощрять мелкий и средний бизнес; придерживаться разумного протекционизма; прибегать к ограниченной, контролируемой эмиссии; сочетать прогрессивное налогообложение с одновременным понижением налога на прибыль; решительно бороться с криминалом, и т.д. Примерно тот же набор мероприятий предложен в антикризисном сценарии А. Р. Белоусова. Суть этой альтернативной стратегии ясна. Направленная на защиту национальных экономических интересов, российского производителя и потребителя, она строится на понимании того, что главный плацдарм и источник хозяйственного роста — внутренний рынок. Такого рода линия вовсе не равнозначна изоляционизму, губительному в любые времена, а в постиндустриальную эпоху — как никогда прежде. Сошлемся на авторитетное мнение уже упоминавшегося М. Кастельса. Россия, утверждает он, не сможет достойно ответить на вызовы глобализации, если не расширит свой внутренний рынок и не повысит уровень жизни собственного народа.
Резервы для экономического подъема у нас, конечно же, есть — не только материальные, но и интеллектуальные. У страны еще остался немалый научный потенциал. По свидетельству видного ученого и организатора науки академика К. В. Фролова, даже последние годы отмечены значительными достижениями в аэрокосмической сфере, химии, биологии, в создании программного обеспечения. Он называет ряд «прорывных» направлений (нанотехнологии, разработка и использование новых материалов, микроэлектроника, информатика, лазеры и пр.), где сделаны открытия, необходимые для модернизации народнохозяйственного комплекса и повышения конкурентоспособности российских товаров. Но для того, чтобы эти открытия «заработали» подчеркивает академик, государству нужна научно-техническая политика с четко выверенными приоритетами.
А.              И. Неклесса также полагает, что Россия может занять свою нишу на мировом рынке инноваций, проведя «научно-технологическую конверсию» — преобразование исследовательского комплекса ВПК в сеть небольших поисковых венчурных фирм (или «гроздьев» таких фирм), создающих проекты и опытные образцы тех или иных уникальных изделий для последующего запуска в производство дома и за рубежом[476].
Нестандартным, побуждающим не только к размышлению, но и к действию показался нам проект А. В. Акимова об умножении аграрного потенциала России и встраивании его в систему мирохозяйственных связей (хотя эксперты, наверное, предложат автору немало вопросов).
К сожалению, у нас нет возможности упомянуть обо всех заслуживающих внимания идеях, высказанных авторами книги. Пусть читатель оценит эти идеи
сам, обратившись к текстам А. В. Бузгалина и А. И. Колганова, Н. А. Косолапова, В. Б. Кувалдина, К. Л. Майданика, О. Н. Смолина, Е. Б. Рашковского, В. М. Межуе- ва, И. Н. Куклиной, сингапурской исследовательницы Л.Лоу, бразильского ученого У. Кану и других. И все же напоследок хотелось бы затронуть поднятый В. Т. Рязановым вопрос о постиндустриальном социализме и его возможном будущем.
Сегодня, когда социалистическая идея подвергается жесточайшей обструкции в российских СМИ и научных изданиях, выбор такой темы может показаться не ко времени. Тем не менее, любой непредвзятый и в меру образованный человек признает, что социализм имеет историю, которая началась давно и вряд ли кончилась вчера. Если не трогать седую древность (Платон, Мор, Кампанелла), то как идейное течение и общественное движение социализм окреп в Европе в качестве реакции на противоречия раннекапиталистической модернизации и результаты буржуазных революций. В развитых странах социализм существовал и существует до сих пор в форме социал-демократии, которая сыграла значительную роль в «облагораживании» капитализма и способствовала усилению в нем начал социальной справедливости. В странах же Полупериферии и Периферии социализм, считает немецкий ученый Д. Сенгаас, выступил как вариант модернизации, как попытка преодолеть отсталость[477].
Бесспорно, история социализма, включая его советскую разновидность, омрачена и многочисленными, нередко трагическими просчетами, и прямыми преступлениями власти. Но на его счету и реальные достижения, в том числе с точки зрения рациональной организации управления обществом. Именно при социализме была создана современная система экономического планирования на базе метода межотраслевых балансов, впервые разработанная ЦСУ СССР в 1923-1924 гг. и позднее заимствованная многими странами, в том числе с рыночной экономикой. Доказала свою целесообразность двухканальная система денежного обращения (наличные и безналичные деньги), позволившая разделить финансовые потоки, рынки потребительских и инвестиционных товаров, контролировать инфляционные процессы и минимизировать трансакционные издержки[478]. Социализму оказалось под силу развернуть эффективные системы науки и образования. Наконец, он показал (в 20-х гг. в СССР, в 80-90-х гг. в Китае) и свою принципиальную совместимость с рынком.
«Отлаживая» себя веками, капитализм, как известно, давал множественные сбои, провоцировал разрушительные кризисы, военные катастрофы, взрывы народного гнева. Отчего же социализм, формировавшийся в XX веке в исключительно сложных исторических условиях и с неизбежностью отмеченный их печатью, должен быть категорически лишен «права на ошибку» и навсегда забыт, как дурной сон? Тем более в момент, когда капитализм, производящий на свет постиндустриальные общественные формы, испытывает достаточно болезненные «родовые муки». В подобной ситуации социализм и его сторонники, осмыслившие уроки прошлого, вполне йогли бы включиться в общепланетарный поиск оптимальных форм совместной жизни людей.
Подчеркнем, что разговор тут вовсе не о реставрации в России прежней командно-административной системы. Этого явно не хочет большинство россиян, да такая реставрация невозможна и в принципе. Но, с нашей точки зрения, создавать национальную экономику, в которой государственное регулирование и плановое начало
не подавляют у а стимулируют развитие бизнеса, одновременно снижая социальные издержки рыночных взаимодействий, так или иначе придется — если мы хотим вырваться из рамок инерционного сценария, вернуть себе самоуважение и обрести достойную жизнь.
Готовы ли государственно-политические элиты России и ее новый президент к поиску альтернатив и к действиям в этом направлении? Думается, достаточно веских оснований как для положительного, так и для отрицательного ответа пока нет. И это опять-таки побуждает нас поставить многоточие в конце... 
<< |
Источник: В. Г. Хорос, В. А. Красильщиков. Постиндустриальный мир и Россия.. 2001

Еще по теме Многоточие в конце (вместо заключения):

  1. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ.
  2. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  3. Вместо заключения
  4. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  5. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  6. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  7. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  8. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  9. Вместо заключения
  10. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ. ДОРОГА ПРОДОЛЖАЕТСЯ...
  11. ЧТО ДЕЛАТЬ? (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)
  12. Вместо заключения АКСИОЛОГИЯ РОССИИ РОДНОЕ И ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ