<<
>>

Некоторые грани повседневности

Анализ среды, в которой протекала повседневная профессиональная деятельность социологов, и изучение собранной биографической информации указывают на сложность этой среды, ее многообразие и подвижность.
Эта среда задавалась, прежде всего, макрообстоятельствами, связанными с особенностями состояния общества в целом и спецификой этапов становления социологии. Выше эти этапы были обозначены, сейчас лишь снова отмечу, что позднеоттепельный период, ранне брежневский и густо застойные времена, перестройка и первые два десятилетия новой России конечно же образовывали качественно разное политико-идеологическое пространство для работы социологов. Второй момент - география: Москва, Ленинград (позже Петербург), Новосибирск, другие города России создавали во многом различающиеся ниши для проведения исследований и публикации полученных результатов, для проведения встреч и обсуждения научных проблем, для роста профессионального уровня социологов. Третий фактор - тип научного коллектива, в котором работал ученый. К примеру, сотрудники академических секторов и университетских лабораторий имели более богатые возможности для работы и общения с коллегами, в том числе - зарубежными, чем социологи, работавшие в заводских подразделениях. Проиллюстрирую сказанное рядом примеров.

В своей небольшой автобиографической книжке В.Э Шляпентох [12, С. 167-168] отмечает, что новосибирский Академгородок до начала Пражской весны был либеральнейшим местом в стране. Там жило и работало множество интересных людей, непрерывно проходили всяческие конференции, семинары, остро проходили защиты диссертаций. Люди постоянно ходили в гости друг к другу, складывались «салоны».

В интервью с Т.И.Заславской я заметил, что, судя по воспоминаниям В. Н. Шубкина и В. Э.Шляпентоха, ее собственно научные достижения и видение ею политической ситуации в СССР в известной степени стало следствием особого социально-психологического климата, существовавшего тогда в Новосибирске. Там не было того партийного давления, которое в конце 1970-х - начале 1980-х задушило ростки ленинградской социологической школы. Заславская согласилась с этим:

Да, мы были на порядок свободнее коллег из других городов. Наряду с прогрессивными установками основателей СО АН СССР немалую роль играла и отдаленность Академгородка от Новосибирска.

В Томске, Иркутске и Красноярске академические городки составляют часть этих городов, находясь «на расстоянии вытянутой руки» от обкомов и горкомов партии. Мудрый же академик Лаврентьев выбрал место для Академгородка в 30 км от Новосибирска. Хотя Академгородок и считался Советским районом Новосибирска, в действительности он представлял собой самостоятельный город ученых. Обстановка там была достаточно либеральной, хотя свои «носороги» имелись. Заезжие партийные чиновники чувствовали себя здесь не в своей тарелке. У нас выступали самые известные барды, активно функционировал дискуссионный клуб «Под интегралом», при Доме ученых существовал «Клуб межнаучных контактов», где и я не раз выступала с рассказами о наших исследованиях [13, С. 165].

Интересно воспоминание Е.Э.Смирновой об обстановке в Научно-исследовательском институте комплексных социальных исследований ЛГУ, когда его директором был опытный юрист Алексей Степанович Пашков, один из авторов концепции социального развития предприятий.

Смирнова замечает:

Никого не «гноил», умел представить НИИКСИ на любом уровне. Его чутье, умение вести свой корабль среди идеологических рифов вызывают удивление и сейчас. Его толерантность к научной тематике, как мне кажется, помогла удержаться в институте и даже что-то сделать для науки таким людям как Павел Лебедев, Яков Гилинский, Юрий Суслов, Роман Могилевский и другим. Все перечисленные имена известны сейчас в российской социологии. Конечно, кто-нибудь сегодня может сказать, что они могли сделать гораздо больше. Да, могли, однако стоит рассмотреть и другой вариант - они могли быть вообще потеряны для науки. НИИКСИ в те времена был неким заповедником, в котором в достаточно суровых условиях ограничения высказываний и публикаций, тем не менее, выросли люди, которыми сегодня можно гордиться [14, С. 6].

Выше отмечалось, что в 1966-1969 гг. на небольшом эстонском хуторе Кяэрику собирались социологи, изучавшие теорию и практику массовой коммуникации. Время показало, эти встречи сыграли заметную роль не только в плане развития методологии социологических исследований, они стали импульсом для формирования круга социологов-единомышленников, во многом определивших концептуальную составляющую отечественной социологии и социальный климат в нашем профессиональном сообществе. Вот как оценивает В.А.Ядов значение этого форума:

Встречи в Кяэрику - событие в советской социологии. Эстония была в СССР своего рода «западом». Языка московские начальники не понимали, и генсек Эстонской компартии Иоханнес Кэбин точно играл роль «крыши». В Кяэрику участники собраний чувствовали себя, примерно как сегодня на любой международной конференции. Говорили то, что думали, а думали как шестидесятники, если переводить на язык идеологии. В собственно научном плане там блистали Юрий Лотман, узнадзовец Венори Квачахия, Юрий Левада и многие другие выдающиеся интеллектуалы [15, С. 10].

Из всего обозримого множества граней повседневности я отобрал для рассмотрения следующие три. Во-первых, создание и некоторые аспекты деятельности Советской социологической ассоциации (ССА). Во-вторых, прямые контакты социологов с партийными функционерами различного уровня. Третий срез - знаки присутствия в повседневной среде социологического сообщества другой мощнейшей структуры власти - КГБ. Выбор именно этих направлений описания повседневности - не является лишь непосредственной реакцией на содержание проведенных интервью.

Присутствие ССА в среде жизнедеятельности советских/ российских социологов отмечалось нечасто, и, прежде всего, лишь в интервью тех, кто занимал в ней лидирующие позиции, т.е. имел непосредственное отношение к Ассоциации. Вместе с тем, понимание ряда скрытых от многих механизмов работы ССА и значимости ее роли в становлении современной социологии стало основанием для краткого освещения истории ее возникновения и ряда сторон ее работы.

Наоборот, о присутствии в жизни социологического сообщества КПСС и КГБ говорилось респондентами много, так что рассмотрение этой темы, прежде всего, навеяно эмпирическими данными. Безусловно, представители двух старших поколений социологов касались этой темы много чаще и затрагивали ее глубже, чем пришедшие в науку после них, но присутствовала она и в беседах с их молодыми коллегами.

Немного о Советской социологической ассоциации В середине 50-х ряд советских философов, занимавших видное положение в ЦК КПСС и Президиуме АН СССР, стали выезжать за границу, участвовать там в крупных международных форумах и затем приглашать в СССР западных обществоведов.

Тогда-то «в верхах» возник вопрос о создании некоей структуры для развития контактов - прежде всего - генералов от науки с западными социологами. «Собрались два-три человека», вспоминает Г.В. Осипов, «больше никого, в общем, тогда и не было» [16, С. 94] и создали Советскую социологическую ассоциацию (ССА); это был 1958 год. Председателем правления стал Ю.П. Францев, вице-председателем - Г.В. Осипов. Ясно, что эта общественная организация могла появиться и функционировать лишь по инициативе и под «зорким оком» власти, более точно - ЦК КПСС. Исходно перед ССА ставились две главные цели: ознакомление зарубежных социологов с позициями советских ученых по важнейшим вопросам общественного развития и препятствование распространению Западной информации относительно СССР. Была еще одна цель - контролировать зарубежные контакты советских ученых. В нашей «электронной беседе» Ж.Т. Тощенко так охарактеризовал возникновение Ассоциации: «Прежде всего, я напомню, что социология возродилась в нашей стране сначала как политическая витрина. В конце 1950-х годов была создана Советская социологическая ассоциация во главе с академиком Францевым, под эгидой которой представители официальных структур, в основном философы, стали ездить на международные социологические конгрессы. В 1960-е годы социология развивалась самостийно в рамках ряда социальных наук - экономики, философии, истории» [17, С. 165].

Сведения о ССА разбросаны во многих статьях по истории советской социологии и присутствуют в воспоминаниях ряда ученых, однако более или менее систематическое описание рождения ССА и направлений деятельности этой организации дано в небольшой брошюре И.А. Бутенко, вышедшей 10 лет назад в связи с проведением 27-30 сентября 2000 г. в Санкт-Петербурге Первого Всероссийского социологического конгресса Российского общества социологов, правопреемника ССА [18]. Материалы этого издания используются в настоящем параграфе.

Поскольку в годы создания ССА все ученые в стране работали только в государственных учреждениях, которые несли полную ответственность за тематику проводимых исследований, сбор и анализ информации, а также представляли исследователям возможности для публикации, постольку в первые годы в ассоциации были лишь коллективные члены. В 1958 г. ССА объединяло немногим более десяти коллективных членов, к 1966 г. их число выросло до полусотни. Позже, наряду с коллективным членством, было введено и индивидуальное; в 1972 г. на учете ССА было 1500 индивидуальных членов и 300 - коллективных.

Как отмечает Бутенко, прежде всего ССА начинает заниматься представительскими вопросами: участие в международных форумах, публикации работ советских социологов в западных изданиях или в странах социалистического содружества. При этом все темы выступлений, все кандидатуры, тексты докладов многократно обсуждаются с руководством институтов и затем согласуются в ЦК КПСС. Сегодня все это может казаться вымыслом, мифом. Но вот лишь один пример.

В конце 1963 г. Отдел науки и Международный отдел ЦК КПСС просит вышестоящее руководство дать согласие на командировку в Норвегию на семь дней за счет принимающей стороны доктора философских наук Г.В.Осипова для прочтения лекций на тему «Советская социология сегодня» и «Социальные аспекты разоружения и мирного сосуществования». Отмечается, что Академия наук считает эту поездку целесообразной. Записка подписывается двумя партийными функционерами очень высокого уровня: заведующим Отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС и заместителем заведующего Международным отделом ЦК КПСС. Далее Записку изучают и подписывают четыре человека, входившие в высшее руководство страны: П.Н. Демичевым, секретарем ЦК КПСС, Б.Н. Пономаревым, заведующим Международным отделом и секретарем ЦК КПСС, И.В. Капитоновым, заведующим Отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС и, наконец, М.А.Сусловым, членом Президиума ЦК КПСС, который многие годы был главным советским идеологом. Замечу, что и до этого Осипов неоднократно выезжал за рубеж и к тому же, в Норвегию он должен был ехать после окончания командировки в Финляндию, которая в свою очередь была санкционирована Президиумом АН СССР и ЦК КПСС [19, С. 76].

Область взаимодействия советских социологов с иностранными коллегами, тем более - поездки за рубеж была достаточно закрытой и могла интересовать весьма немногочисленное количество ученых, которые были «выездными». Но были другие направления деятельности ССА, которые, действительно распространялись на большинство социологов. Это - региональные отделения и исследовательские комитеты и секции. В начале 70-х были созданы первые пять региональных отделений: Ленинградское, Украинское, Сибирское, Уральское и военное. К 1977 г. их было уже 12, в том числе: Азербайджанское, Армянское, Белорусское, Молдавское, Прибалтийское и Среднеазиатское. Наличие региональных структур ССА помогало в решении многих проблем. По грифом ССА проводились опросы, печатались полевые документы, организовывались конференции, выпускались сборники тезисов.

Работа социологов по различным направлениям координировалась центральными и региональными секциями, мало зависевшими от центра. В 1983 г. в ССА было 35 центральных и порядка 150 региональных секций.

Францев недолго возглавлял ССА, в 1959 г. его сменил Осипов, работавший на этом посту до 1972 г. . Этот период, несомненно, был наиболее плодотворным в истории советской социологии и ССА. Затем несколько лет во главе ассоциации был М.Н. Рутке- вич, то было трудное время и для Института социологических исследований, и для значительной части социологического сообщества. В 1976 г. президентом стал Ф.Н. Момджян, он руководил кафедрой философии Академии общественных наук при ЦК КПСС и, естественно, решал главные вопросы развития социологической науки с сильной оглядкой на партийные органы.

В 1986 г., согласно Уставу ССА, готовилось перевыборное собрание, и если в прежние годы подобные мероприятия проводились достаточно формально, то в начале перестройки такого уже не могло быть, силу набирала практика реальных выборов. Выборы пятого президента ССА были достаточно подробно описаны в воспоминаниях А.Г.Здравомыслова, рассказанным им я и воспользуюсь [20, С. 173-176].

Момджян не стремился покинуть этот пост, и у него были достаточно сильные позиции в Отделе науки ЦК КПСС. Он не был профессиональным социологом, скорее - историком общественной мысли и достаточно тонким дипломатом. Другим реальным претендентом на пост президента ССА был директор ИСИ АН СССР - Вилен Николаевич Иванов, которого поддерживала заметная институтская группировка.

К тому времени Ядов, Левада, Осипов, Шубкин, по мнению Здравомыслова, не располагали достаточным авторитетом ни внутри страны, ни за рубежом для выдвижения их на пост президента ССА, его собственная кандидатура, отмечал он, также была непроходной. Но нужный человек, утвердившийся именно в социологии, уже был, Т.И. Заславская — академик АН СССР, обладавшая высоким профессиональным и личностным авторитетом. Оставалось: 1) убедить Заславскую в необходимости такого шага и, соответственно, переезда из Новосибирска в Москву; 2) убедить инстанции, что при любом ином решении вопроса социология проиграет, и это отразится на международном авторитете страны. В конце концов - после ряда совещаний в Отделе науки ЦК КПСС - избрание Заславской состоялось. Это произошло 26 ноября 1986 г. Борьба за это, вспоминал Здравомыслов, велась около трех лет. Сам он, поскольку не скрывал своей позиции, на протяжении этого времени подвергался нападкам по разным линиям.

За несколько месяцев до перевыборного собрания, в августе 1986 г. состоялся очередной конгресс Международной социологической ассоциации (МСА) в Индии, в Нью-Дели. В то время действовали еще старые механизмы формирования делегации. Официальным руководителем делегации назначили B.

Н. Иванова - в качестве директора Института. Заславская и Осипов не поехали на конгресс. Делегация должна была руководствоваться специальной инструкцией ЦК, главный пункт ее - провести в состав Исполкома МСА Г.В. Осипова.

Здравомыслов совместно с известным шведским социологом Ульфом Химмельстрандом руководил сессией по проблеме направленности социальных изменений и в организационных вопросах МСА не участвовал. Сессия, в которой он работал, успешно прошла в огромной аудитории, но как только он вышел в фойе, преисполненный радостных чувств от удачного мероприятия, В.Н. Иванов сообщил ему, что он сорвал выполнение инструкции ЦК КПСС. Получилось так, что одновременно с сессией проходило заседание Национального совета МСА, на котором в состав Исполкома кем-то из его членов была выдвинута кандидатура Заславской: она и получила поддержку большинства. Иванов же решил, что это был результат закулисной деятельности Здравомыслова. Такие обвинения в то время были чреваты серьезными последствиями, поэтому он их отверг с порога и постарался незамедлительно придать все произошедшее огласке.

Т.И. Заславская в своих мемуарах не останавливается на том, как происходило ее избрание президентом ССА, но слегка обрисовывает состояние дел в социологии на тот момент [21, C.

569-570]. Социология уже не считалась «буржуазной лженаукой», однако не имела статуса полноценной науки. В стране существовал лишь один социологический институт и один социологический журнал, не было профессионального социологического образования, не присуждались ученые степени по социологии. На собрании Заславская выступила с докладом «О роли социологии в ускорении развития советского общества» и сразу же передала его в газету «Правда», но опубликован он был более, чем через месяц, 6 февраля 1987 г. под заголовком «Социология и перестройка». В своем дневнике Заславская записала: «... С тех пор и пошло. В тот же день, 6-го, меня принял А.Н.Яковлев. Он в течение 45 минут слушал мои соображения о положении социологии и необходимых мерах по его исправлению» [21, С. 573]. После этого были еще встречи с высокими партийными руководителями, а затем - с руководством АН СССР. В результате была создана комиссия из «главных социологов» страны, которой были выработаны меры по развитию социологии.

В 1990 г. к руководству ССА пришел триумвират: А.Г.Здравомыслов, Ж.Т. Тощенко и В.А. Ядов, однако в связи с распадом СССР вскоре прекратило свое существование и ССА. Ее правопреемником стало Российское общество социологов.

Присутствие КПСС в повседневности социологов

КПСС пронизывала насквозь повседневный мир социологов и социологического сообщества. Присутствие КПСС было всеохватным: явным и латентным, направленным на сообщество в целом, на его подгруппы и на индивидов, ощущавшимся членами партии и теми, кто не состоял в ее рядах. Партия детерминировала кадровый состав социологов и их карьеру, формировала тематику исследований и часто управляла опросной «машиной», от нее зависело, быть человеку аспирантом или нет, с нею часто согласовывали проблематику кандидатских диссертаций и, как правило, - докторских. Без согласования с партийными структурами невозможно было провести какую- либо научную конференцию, через каналы партии шло оформление всех поездок за рубеж.

Срез «КПСС и советская социология» присутствует во всех историко-науковедческих разработках, но в полном объеме эта чрезвычайно важная и серьезная тема еще долго не будет раскрыта. И будет ли? Вполне возможно, что определенную фактологию относительно характера взаимоотношений КПСС и социологии можно будет отыскать в диссертациях, защищавшихся в Академии общественных наук при ЦК КПСС по темам, формулировавшимся по формулам: «О роли партийного руководства К-ой области в развитии социологии в регионе» или «О дальнейшем развитии заводской социологии в Р-ой области». Но следует понимать, что, возможно - важнейшее, в том, как принимались партийные решения, что им предшествовало, как обеспечивалось их выполнение, не отражено в документах. Более того, часто и не произносилось. Общение рядовых членов партии и руководителей секторов, отделов, лабораторий, институтов с партийными функционерами районного, городского, областного, центрального уровней происходило на особом языке, о котором представители молодых поколений не имеют представления, а будущие историки отечественной социологии - тем более. Часто определяющими были не слова, а интонации, дух, атмосфера общения, но их нет в архивных документах. Социологи, не понимавшие по-настоящему того языка или не желавшие его понимать, часто продолжали работать на своих местах по избранной проблематике, но на некоторое время или навсегда отлучались от прямого общения с партийным руководством. Однако это автоматически и заметно снижало организационные возможности этих ученых (проведение опросов, публикации), а нередко вело к тому, что они были вынуждены менять многолетнюю тематику своих исследований, бывало - и место работы.

Вместе с тем, если учесть, что в стране вообще ничего невозможно было сделать без поддержки партийных органов, а социология постепенно развивалась, исследования проводились, новые научные коллективы создавались, книги выходили и т.д., то надо признать, что роль КПСС не сводилась лишь к запретам деятельности социологов, многие начинания и предложения ученых поддерживались партией.

История возникновения всех крупных исследовательских разработок, оставивших заметный след в советской социологии, таких как «Человек и его работа» (В.А. Ядов и А.Г.Здравомыслов), «Таганрог» (Б.А.Грушин), Генеральный проект по социальной организации промышленного предприятия (Н.И.Лапин), «Человек после работы» (Л.А.Гордон и Э.В. Клопов), исследования деревни Т.И. Заславской, изучение читательской аудитории центральных газет (В.Э.Шляпентох), опросы общественного мнения работающего населения Ленинграда (Б.М.Фирсов), проблемы молодежи и образования (В.Н.Шубкин), политическая и трудовая активность молодежи (Ф.Э.Шереги) и др. не могли быть проведены без плотного взаимодействия с местными и центральными структурами КПСС и ВЛКСМ, их помощи. Но одновременно приходится говорить и о том, что эти же структуры тормозили исследовательский процесс, иногда просто прерывали его.

В беседе с Н.И.Лапиным мне показалось возможным связать две эти стороны деятельности КПСС по отношению к социологам с тоталитарной природой власти в стране: власть хотела -

помогала, хотела - закрывала. В целом, ответ Лапина совпал с моим пониманием ситуации, ибо в нем просматривается связь положения социологии в обществе с характером динамики самой власти: «Думаю, ответ на этот вопрос требует конкретного подхода. Действительно, отсутствие социологических исследований было следствием тоталитаризма, которому противопоказана объективная информация о нем. Возобновление эмпирической социологии, в том числе возникновение суперпроектов, стало одним из проявлений начавшегося латентного кризиса тоталитарной системы. Власть нуждалась в социологии, чтобы лучше понять, в какой ситуации она оказалась. Как только она начала понимать опасность этой информации, то стала жестко дозировать деятельность тех социологов, которые ее производили. Прежде всего, консервативные круги партийных «инстанций» перетряхнули ИКСИ, удалив из него энтузиастов объективной информации и введя более контролируемых специалистов. Но процесс социологических исследований «пошел» и давал всплески нежелательной информации в самых неожиданных местах. Слабеющая власть уже не могла контролировать ее локальные очаги; в ходе перестройки этот контроль вовсе прекратился» [22, С. 161].

Говоря о «конкретике подхода» мне представляется, что следует иметь в виду как макроситуацию в стране, так специфику возможностей властей разных уровней и понимание возможностей социологии конкретными представителями аппарата партии. Так, интересна, затрагивающая одну из важных сторон связки «КПСС - социология» реакция Т.И. Заславской на вопрос: «Власть не понимала роли социологии и потому сдерживала ее развитие или, наоборот, сдерживала ее развитие, ибо понимала, что выводы социологов могут оказаться для нее неприятными?» Ответ Заславской одновременно носит и общий характер, и конкретику:

Безусловно, второе. Во власти сидели, в общем, неглупые люди, и большинство из них понимало, что такое социология. Но ее выводы были им категорически противопоказаны. Запомнился случай, о котором рассказывал, кажется, З.И. Файнбург. Пермские социологи приехали в один промышленный город, чтобы опросить молодых рабочих о нормах сексуального поведения в их среде. Начали, как тогда водилось, с горкома и сразу же натолкнулись на категорический запрет исследования его секретарем (это была женщина). Социологи спросили ее: «Неужели вас не интересует, что творится в этой сфере, можно сказать, у вас под носом?» А она ответила: «Что творится, я знаю и без вас. А если вы мне об этом официально напишете, я обязана буду принимать какие-то меры. Сделать же я все равно ничего не могу. Так что ищите другой город». Случай частный - но за ним, как мне кажется, кроется общее. Рекомендации социологов носили преимущественно управленческий характер, но кормило реального управления уже вырывалось из рук партийных руководителей, и «не знать» о разложении общества им было удобней, чем «знать», но не быть в силах что-либо сделать [13, С. 152].

Ж.Т. Тощенко перед тем, как стать социологом, занимал ответственные посты в партийном аппарате, потом учился в Академии общественных наук при ЦК КПСС, затем - там же руководил социологической лабораторией. Так что в беседе с ним было естественно спросить о типе присутствия партии в среде жизнедеятельности социологов: «Сейчас часто говорят о притеснениях, которые социологи испытывали со стороны партийных органов: ограничения в тематике исследований, несправедливая критика. Сталкивались ли Вы с такими проблемами?» [17, С. 156]. Ответ Тощенко был весьма развернутым, здесь приведу лишь общую канву сказанного им.

По мнению Тощенко, в истории нашей социологии были позорные страницы: расправа над Ю.А. Левадой, различные санкции против В.А. Ядова, запреты проводить те или иные исследования, распространять анкеты в Москве, Минске, Киеве и других городах. Немало было выговоров, замечаний практически у каждого из социологов. Но в то же время он не согласен с заявлениями о «репрессиях против социологов», особенно часто звучавшими в начале 1990-х годов.

Собственные отношения Тощенко с партийной властью начали складываться успешно. Первым было социологическое исследование на Красноярском алюминиевом заводе. Тогда его возглавлял 40-летний директор В.В. Стриго, представлявший яркий образец социоинженерного мышления. Свой заказ он сформулировал так: «Я знаю технологию и внедрил на заводе все лучшее, что есть в мире. Я знаю технику и использовал все, что есть лучшего в стране. Я знаю, как организовать производство и наладить управление. Но я, по большому счету, не знаю людей, их настроений, суждений, их оценки моей работы и моей команды. Дайте мне инструмент, который поможет мне более эффективно строить работу с людьми» [17, С. 157]. И социологи дали свои предложения: это была аттестация инженерно-технических работников, которая включала в себя оценку специалиста снизу - подчиненными, по горизонтали - коллегами и сверху - руководством.

Однажды Тощенко был приглашен на беседу к первому секретарю крайкома КПСС А.А. Кокареву. Это был человек из сталинской эпохи: крут, но дело знал, на партийную работу пришел с поста директора завода. Зашел Тощенко к нему, после приветствия и некоторой паузы хозяин кабинета говорит: «Вот тут мне докладывают, что ты ходишь по заводам и пристаешь к рабочим с какими-то анкетками. Это правда?» Тощенко сказал, что именно этому его научили в Академии общественных наук, куда он был направлен вышестоящим партийным органом. После некоторого молчания, кряхтения и раздумий Кокарев сказал: «Брось ты это дело, лучше ходи на рабочие собрания, там ты услышишь всю правду-матку». Но запрещать заниматься этой работой не стал, ведь он сам подписывал направление Тощенко на учебу в АОН. Рассказав этот эпизод, Тощенко добавил: «думаю, что если бы эту науку я привез из МГУ, другого вуза или академического института, то разговор был бы иной» [17, С. 158].

Именно «иной» разговор вспоминает Л.Э.Смирнова, работавшая, правда, не в МГУ, но в одной из лабораторий НИИКСИ при ЛГУ. Тогда она с коллегами проводили исследование на заводах и в НИИ химической отрасли. Многие из респондентов работали в закрытых предприятиях, и поэтому интервью часто приходилось брать то в проходной (без стола и стула), а то и в скверике около предприятия. Потом заказчики говорили социологам, что результаты их исследования использовались, т.е. их труд не пропал даром. Но одним из следствий проведенной работы был ее вызов в Смольный, где тогда располагались городской и областной комитеты КПСС. Оказалось, что прогнозы ученых относительно развития области тонкой химической технологии попали в поле зрения КГБ. И инструктор в Смольном сказал приблизительно следующее: «Ты что, сукина дочь, соображаешь, что натворила?» [14, С. 6]. И вот шла она после этой беседы по коридору Смольного и заметила на красной дорожке какие-то пятна - оказалось, что это были ее слезы. Потом все эти проблемы постепенно переросли в вотум недоверия к ней лично, ее - беспартийную - стали вызывать на партком НИИКСИ и есть поедом.

Теперь еще два сюжета из рассматриваемой ниши повседневности социологов. Первый вспомнил В.А. Ядов на конференции в 1994 г., фокусированной на истории возникновения ленинградской социологической школы. Как-то звонят из Смольного в его лабораторию и сообщают, что его вызывает первый секретарь Обкома В. С. Толстиков. Приезжает курьер, везут Ядов в Смольный. Входит он в огромный кабинет, где очень далеко сидит его хозяин. Ядов направляется к нему и вдруг слышит: «Ты что это там делаешь?». Сесть не предлагает, просто грубо матерится: «Вы что это там, гребена мать, делаете?!». Ядов сам садится, чтобы во всем разобраться. Хозяин говорил «ты», что на партийном языке того времени означало, что он ругает Ядова как своего, это было понятно. Затем вопрос: «Что за опрос про секс ты проводишь...?» и называет город. Ядов: «Ничего мы в этой области не проводим. Понятия не имею, кто там проводит опрос». (Позже выяснилось, что кто-то проводил такой опрос по анкете С.И.Голода). Толстиков звонит по прямому телефону в Москву: «Нет, это не мы. Мы не проводим». И, обращаясь к Ядову: «Чтоб, твою мать, больше не было этого! Иди!» [23, С. 15].

Следующий сюжет - о создании в Куйбышеве (Самаре) первой социологической лаборатории в 1969 г. при кафедре философии Технического университета. Инициатором ее создания был лично первый секретарь Куйбышевского обкома партии. Это был опытный и талантливый руководитель. Но даже для него подобный шаг представлял собой в те годы рискованную инициативу. Идеологическое ведомство ЦК КПСС жестко пресекало активность по распространению социологической практики на периферии, поэтому все кафедры обществоведения технического университета г. Куйбышева, где должно было появиться социологическое подразделение, делали все возможное, лишь бы не позволить новому научному коллективу закрепиться на кафедре философии. Смелость секретаря обкома, основывалась на особом статусе Куйбышевской области, значительная часть ее промышленности представляла собой ракетно-космический комплекс. Важность для руководства страны этого комплекса создавала для Областного комитета партии определенный статус «неприкасаемости» и даже «вседозволенности» [24, С. 13].

Аппарат КПСС, люди, наделенные немалой властью, занимались не только решением общих проблем развития социологии в стране, но и кадровыми, «штучными» проблемами. Рассказанное В.Э.Шляпентохом [25], беспартийным, было ответом на мой вопрос о том, что заставило его перебраться из новосибирского Академгородка в Москву. Главная причина - создание Института социологических исследований и стремление работать в нем. Но была и более общая причина - реакция на Пражскую весну почти разрушила социологию в стране. Шляпентоху отвели руководящую роль в подписании писем протеста в Академгородке в начале 1968 г., хотя все было не так. С большим трудом, с помощью ректора НГУ С.Т. Беляева и корреспондента «Правды» Бориса Евладова Шляпентоху удалось отвести удар от его подразделения, к которому враждебно относился и первый секретарь Новосибирского обкома Ф.С. Горячев. Однако тучи над ним сгущались, Ученый Совет университета не утвердил его в звании профессора, что было обычно формальностью для обладателей степени доктора наук. Только благодаря Ф.М. Бурлацкому, бывшему в те годы заместителем директора ИСИ и имевшему значительный вес в руководящих структурах ЦК, удалось сломить сопротивление инструктора ЦК по социологии Г.Г. Квасова, Шляпентох смог получить приглашение в ИСИ.

В течение многих лет возглавляя социологическую лабораторию в Высшей комсомольской школе при ЦК ВЛКСМ, Ф.Э.Шереги провел множество исследований по заказам высокого уровня партийных и комсомольских структур. Поэтому его мнение о взаимодействии с этими организациями вполне может быть названо экспертным. Мой первый вопрос касался того, насколько спокойно протекала его работа, не мешали ли ему. Его ответ содержит и оценку ситуацию, и объяснение характера имевших место контактов.

По воспоминаниям Шереги [26], никто его исследованиям не мешал, наоборот, поддерживали и предоставляли средства для их проведения. Более того, творчество в политических организациях отличалось большой степенью свободы: ни Главлит (цензура), ни политические руководители в дела ученых в целом не вмешивались. Он даже старался помогать коллегам из академических институтов в тех организационных вопросах, решение которых для них было затруднительным. По мнению Шереги, парадоксально, но уже в начале 1980-х годов критика застойности государственной системы в политических образовательных и научных учреждениях звучала более остро и открыто, чем в академических. Не случайно и реформы были инициированы политическими институтами. Отсутствие заметных помех в работе отчасти вызывалось тем, что многие научные сотрудники в политических учреждениях в прошлом были партийными или комсомольскими работниками, ставшими невостребованными для дальнейшей политической карьеры. Они не стремились заниматься такими «черновыми» работами, как прикладные исследования, для этого имелись «рабочие лошади», Шереги был одной из них, не допускавшиеся в «масонскую» элиту. А вот его объяснение того, почему партийная и комсомольская элита стремилась знать общественное мнение и работать с социологами:

Повышенный интерес и партийной, и комсомольской элиты СССР к информации о политическом настроении советских людей был естественным, так как проистекал из необходимости «ежеминутно» контролировать это настроение и формировать его в соответствии с коммунистической идеологией. Однако ни у партийной, ни у комсомольской элит прямой потребности в социологической информации, тем более, в социологическом изучении общественного мнения не было. Для работы с социологическими данными у них не хватало грамотности. Я помню, что даже в конце 1970-х годов в информационных записках в ЦК Комсомола вместо символа «%» нас заставляли писать слово «процент» из опасения, что некоторые секретари ЦК Комсомола не знают значения этого символа. В тот период информационным обеспечением власти о настроении населения СССР занимался сугубо КГБ. Что касается «дозволенности» заниматься прикладной социологией в ограниченных масштабах (в основном в академических институтах и образовательных учреждениях при высших органах власти) - это был «жупел» для молодой интеллигенции, позволявший перенаправить ее «идеологическое диссидентство» в русло некоей «социальной забавы», естественно, под контролем КГБ и идеологических органов партии и комсомола. Кроме того, у власти была возможность демонстрировать Западу некие «зачатки» демократизации научной жизни в СССР. Поэтому, хотя в советский период существовала относительно широкая практика (чаще всего на дилетантском, но не на профессиональном уровне) прикладной социологии, она скорее служила формой занятия ученых-обществоведов «для себя» и не была востребована ни политиками, ни представителями экономической сферы [26, С. 78].

По сути, с самого начала развития социологии в стране КПСС не только проявляла интерес к результатам академических и заводских социологов, но готовила свои кадры, способные самостоятельно проводить исследования. С одной стороны, долго сдерживая развитие в стране системы университетского социологического образования, КПСС, с другой стороны, с начала 60-х знакомила обучавшихся АОН при ЦК КПСС и в региональных высших партийных школах с теоретическими основами и эмпирическими методами социологии. В этих учебных заведениях образовывались социологические лаборатории, утверждались диссертационные темы по философии, истории, научному коммунизму, включавшие в себя проведение опросов, анализ документов, использование математических методов при обработке собранной информации.

По инициативе партии в стране была развернута широкая сеть вечерних Университетов марксизма-ленинизма (УМЛ), на которые организации посылали людей, имевших высшее образование и нередко серьезно интересовавшихся философскими науками, историей. Оканчивавшие УМЛ фактически приобретали второе высшее образование, это помогало им при поступлении в аспирантуру, увеличивало их шансы стать членами КПСС.

Рассказ А.В. Баранова [27], создавшего в ленинградском УМЛ первое в стране отделение социальной психологии и социологии и по-началу бывшего там единственным лектором, дает представление о том, что из себя представляла эта система. В Москве был аналогичный УМЛ, но отделения социологии и социальной психологии там было образовано лишь в 70-е годы.

При двухгодичном сроке обучения на первом курсе читалась социальная психология, а на втором - социология. На курсе было порядка ста человек: инженеры, руководители промышленности, директора, интеллектуалы. Где-то с конца 60-х - начала 70-х регулярно учились молодые офицеры КГБ, потому что эта организация раньше других почувствовала острую необходимость в этих знаниях, знании людей, особенно - массовой психологии. Их было не более 10% от числа слушателей. За 10 лет лекции Баранова прослушали более 1000 человек.

Материалы интервью с А.Г. Здравомысловым [20, С. 178179] позволяют затронуть еще один аспект рассматриваемой темы: социолог в «мозговом центре партии» - Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС; он проработал там 17 лет. По оценке Здравомыслова, в 1970-е годы явной функцией этого учреждения был контроль идеологической работы в стране, прежде всего в той части, которая касалась публикаций произведений Маркса, Энгельса, Ленина; разработка вопросов со циальной политики партии, поддержание контактов с исследовательскими учреждениями внутри страны и за рубежом. В социологии Здравомыслов чувствовал себя уверенно, в ИМЛ он оказался чужим. Для начала пытались «воспитывать» его анонимными письмами, поступавшими в дирекцию, в отделы ЦК КПСС, в которых прямо оспаривалось решение дирекции о приеме его на работу в столь «ответственное партийное учреждение». К примеру, выискивались тексты, в которых он «отступал от принципов марксизма-ленинизма», а в личном плане он не соответствовал критериям сотрудника этого учреждения уже потому, что дружил со Шляпентохом, который к тому времени уехал в США.

В первые годы работы в ИМЛ Здравомыслов занимался проблематикой социальной политики. В частности, ему удалось найти новый подход к социальной дифференциации в советском обществе. Разработанные им теоретические конструкции оказались применимыми не только к плановой системе хозяйствования, но и к рыночным отношениям.

Перестройка внесла оживление во все стороны жизни КПСС, изменилась ситуация и в ИМЛ. В 1989 г. Здравомыслова ввели в комиссию специалистов, занимавшихся «белыми пятнами» в истории страны, а точнее, неприглядными моментами в деятельности руководства КПСС прошлых составов. Работу возглавлял член Политбюро А.Н. Яковлев, но он ни разу не появился, а передавал поручения через доверенных лиц. Здра- вомыслову было поручено изучение Чехословацкого кризиса в 1968 г. и ситуации, связанной с вводом войск стран советского блока на территорию Чехословакии. За три месяца он написал доклад примерно на четыре печатных листа с анализом причин и хода событий.

В 1990 г. ИМЛ был преобразован в Институт теории и истории социализма, и Здравомыслов возглавил в нем сектор социологии партии. В мае 1991 г. им был подготовлен доклад на тему о ситуации в партии, в нем было показано существование в КПСС трех различных общественно-политических позиций и предлагалось оформить реально сложившийся развод. Но М.С. Горбачев не сумел прочесть этот материал до августовских событий, которые, по сути дела, положили конец перестройке.

Еще одна сторона повседневности советских социологов - партийность. Формально социолог мог быть беспартийным, и незначительный процент социологов первых двух поколений не состоял в КПСС, но большинство - были членами партии. Для заканчивавших философский и другие обществоведческие факультеты членство в партии было практически обязательным для последующего обучения в аспирантуре и для допуска к преподаванию. Тогда одним из путей вступления в партию была освобожденная комсомольская работа. В силу многих причин среди социологов третьего и особенно четвертого поколения членов партии было уже меньше. Молодежь, студенчество 60-х - 70-х было много критичнее по отношению к политической системе в стране, чем их ровесники в конце 40-х -

50-е гг. Они чувствовали «усталость», и у многих не было желания делать карьеру. Наконец, уже в 70-е интеллигенции было много сложнее, чем рабочим вступить в партию; КПСС жестко контролировало демографическую структуру партийцев: поскольку стало сложнее рекрутировать в партию рабочих, постольку усложнилось и вступление в нее интеллигенции. Приведу несколько отвечающих рассматриваемой теме фрагментов из интервью с социологами разных поколений.

Б.И. Максимов начинал свой трудовой путь у станка, служил в армии, входил в состав управления Кировским (Пути- ловским) заводом, но был беспартийным. Вот его разъяснение: «Опять же по причине моего идеализма. Сначала я не хотел идти в партию, считая, что в нее вступают карьеристы. Потом, когда надо было все же вступать, - я был начальником социологической лаборатории, председателем секции социологов трудовых коллективов Советской социологической ассоциации и руководителем семинара в ЛДНТП - встал в очередь (ты помнишь эту специфическую очередь ИТР). Но так моя очередь и не дошла, грянула перестройка, когда доблестью стало остаться беспартийным. Правда, мне эту доблесть некуда было применить» [28, С. 9].

Вот комментарии беспартийной Л.В.Пановой [29] относительно того, предпринимала ли она попытки вступления в КПСС, предлагали ли ей вступить в партию. Она не предпринимала, но ей предлагали. В школе, в начале студенческих лет у нее было ощущение необходимости участия в каких-то общественных делах, затем этот энтузиазм был сбит слишком рьяной непримиримостью институтской комсомольской организации к тому, что могут существовать другие взгляды и интересы. То, что позже называлось оттепелью, представлялось ей, как осуждение и отказ от ужасного прошлого, но пришли 70-е годы, с партсобраниями по поводу тех, кто хотел уехать, и лозунгами типа «КПСС - ум, честь и совесть нашей эпохи». Желания участвовать в этом не было, не было и необходимости, потому, что верхней точкой своей карьеры она всегда рассматривала должность старшего научного сотрудника.

По воспоминаниям Л.Г.Ионина, шестидесятые были счастливыми годами любви, надежд, ученья, космических полетов и открытых горизонтов. Последние переживались им как события жизни страны и его собственной жизни. В семидесятые на жизнь легла некоторая тень. В восьмидесятые горизонты закрылись. Но он поясняет:

Это не социальная хронология, а моя персональная. Шестидесятые годы для меня - не «оттепель» (хотя Эренбурга я читал с интересом) и не «возрождение надежд на подлинную реализацию идеалов социализма», а мои личные весна и юность, лишь совпавшие с «оттепелью», на которую мне, строго говоря, было наплевать. На социализм мне тоже было наплевать. У меня была философия (точнее, романтическое представление о ней), была любовь, я жил в великой стране, и этого мне было достаточно. Этого порыва мне хватило надолго - на обе диссертации, на несколько книг, на поездки за границу. Я мало замечал существовавшие мрачные реалии [30, С. 7-8].

И все это было не потому, что он был приспособленцем или, наоборот, искренним партийцем. В партию Ионина не принимали, хотя он несколько раз подавал заявление. Очевидно, у тех, кто его рассматривал, было безошибочное классовое чутье. По его словам, он долго оставался счастливым и наивным человеком, полагавшим, что таланта и честного труда достаточно.

А.Ю. Мягков - представитель четвертого поколения социологов - несколько раз в процессе интервью указывал на трудности в его жизни, возникавшие в связи с его беспартийностью [31]. Сначала было распределение после завершения образования в Ивановском государственном педагогическом институте, шел 1976 г. . Ему хотелось остаться в университете, но на специальные исторические кафедры молодые преподаватели не требовались, а аспирантура в вузе была только по философии и истории КПСС. Но на «идеологические» кафедры, не будучи членом партии, попасть было невозможно. Когда узнавали, что он - лишь комсомолец, говорили: «Поработайте пару лет, может быть, вступите в партию, тогда и поговорим». Он стал учителем истории средней школы в небольшом городке Кинешме. В 1978 г. по возвращении он снова начал искать работу. После долгих поисков ему удалось узнать, что в энергоинституте на кафедре научного коммунизма образовалась вакансия; его пригласили на собеседование. Оно закончилось благополучно, но все кадровые вопросы необходимо было согласовывать в обкоме партии, никак не ниже. Кончилось это тем, что обком его кандидатуру не поддержал. Однако опытное руководство института и кафедры нашло решение этой проблемы: Мягкову поручили разрабатывать какой-то курс, но официально его оформили на должность лаборанта одной из технических кафедр.

Принадлежащий младшему слою четвертого поколения, выпускник философского факультета МГУ М.А. Тарусин и его друзья не думали о карьере и считали вступление в партию несмываемым позором, да и на людях не очень-то молчали - «в целом говорили что думаем». Правда, по его словам: «к тому времени и власть уже ослабла, и стукачи обленились, так или иначе, нам все сходило с рук» [32, С. 60].

В Гл. 9 рассматривалась практика проведения Л.Е. Кесель- маном уличных опросов, технология которых родилась в начале 1989 г. на волне подготовки к горбачевским выборам в Верховный Совет СССР [33]. В преддверии дня голосования, отталкиваясь от серии зондажей установок избирателей, ему удалось точно предсказать крупное поражение партийной элиты города и победу политиков новой волны. Его результаты были распространены многими средствами массовой информации города и центральными изданиями. Так, примерно через месяц ленинградские корреспонденты «Правды» писали: «Факт ныне общеизвестный: шесть партийных и советских руководителей Ленинграда и области, в том числе первый и второй секретари обкома КПСС Ю. Соловьев и А. Фатеев, первый секретарь горкома А Герасимов, не набрали достаточного количества голосов избирателей и не получили мандаты народных депутатов СССР» [34, С. 2]. В статье отмечалось о предупреждении социологов о том, что на выборах «может не пройти ни один из руководителей города». Вскоре после выборов, итоги которых в полной мере подтвердили предсказание Кесельма- на, состоялась заседание Бюро Северо-Западного (Ленинградского) отделения социологической ассоциации, на котором в присутствии почти всего руководства ленинградских Обкома и Горкома КПСС обсуждались итоги серии предвыборных уличных опросов. Далее, приведу фрагменты интервью с Кесель- маном:

Где-то около трех часов дня, у входа в ИСЭП, располагавшийся на «правительственной трассе» точно посередине между Смольным и Большим домом, нас с Машей Мацкевич13 остановил первый секретарь Дзержинского райкома И.А.Бобров. «Похоже, Леонид Евсеевич, вы на свой праздник опаздываете?» - обращается ко мне, доброжелательно улыбаясь, человек, которого до этого я имел честь видеть лишь издалека - он в президиуме, я в последних рядах «на галерке».

А тут выясняется, что он знает меня в лицо и по имени-отчеству. Когда к тебе обращается такое высокое начальство, надо соответство вать. «Да, нет, еще есть минут десять. А Вы тоже к нам?» - «Не только я». Остановились на солнышке. Обмениваемся какими-то ни к чему не обязывающими словами. Вдали на фоне по-весеннему высокого неба контур Смольного собора и практически пустынная - без пешеходов - улица. В какой-то момент где-то на полпути от Смольного замечаю большую группу людей, идущих во всю ширину тротуара. «Похоже, какая-то демонстрация» - указываю я нашему собеседнику на приближающуюся к нам толпу. «Да, гости на ваш праздник идут» - ухмыляется он. В центре приблизившейся группы различаю знакомый по газетным фотографиям характерный седой «ежик» первого секретаря Ленинградского обкома, а рядом с ним такие же «широко известные» лица других партийных начальников города и области. «Неужто и в самом деле к нам?» - искренне удивляюсь я. «К вам, к вам», - смеется он и устремляется навстречу своему начальству. <...> К этому моменту наша семинарская комната, рассчитанная, в лучшем случае, на полсотни человек, уже была забита коллегами и другими сотрудниками института, которым пришлось размещаться по трое-четверо на каждой двуместной «парте». <...> Похоже, заработавшись в ВЦ, мы пропустили начало подготовки к этому мероприятию и только теперь поняли, что отчитываться придется не только перед своими коллегами, но заодно и перед практически полным составом бюро Ленинградского ОК КПСС, который мы терроризировали своими «подметными письмами» все последнее время [3з, С. 9].

Теперь прокомментирую сказанное Кесельманом в опоре не только на запомнившееся мне как участнику того мероприятия, но и на записи в дневнике, который я вел в ту пору. Названное заседание состоялось 28 апреля 1989 г. и исходно планировалось как рядовое профессиональное мероприятие, мне это известно, так как в то время я был Председателем Бюро, участвовал в подготовке этого заседания и вел обсуждение. Для истории это все интересно, так как приоткрывает «кухню» взаимодействия социологической ассоциации с КПСС [35].

10 апреля 1989 г. мне как одному из руководителей социологической ассоциации позвонила инструктор ОК КПСС А.М. Никитина; от имени заведующей отделом пропаганды Г.И. Бариновой и от себя она просила поблагодарить Кесель- мана за материалы о выборах, которые он им направлял. Тогда же она обещала организовать встречу с Бариновой. Никитина хорошо знала социологов города, несколько лет она проработал в ИСЭП.

14 апреля Баринова и Никитина говорили со мною около полутора часов о необходимости создания в городе и области системы изучения общественного мнения. Через несколько дней членам Бюро ассоциации была направлена повестка заседания, намеченного на 28 апреля на 15 часов. Предполагалось рассмотреть четыре вопроса, среди которых основным был: «Об участии социологов в выборах народных депутатов СССР». По существовавшей в то время традиции информация о планировавшемся Бюро была направлена и Никитиной, «курировавшей социологию» по линии Обкома КПСС.

27 апреля меня неожиданно пригласили в Обком КПСС, где на встрече с Бариновой и Никитиной мне было сказано о возможном приходе на заседание Бюро руководителей партийных организаций области и города. Подчеркивалось, что это будет встреча именно с социологами, а не с руководством ИСЭП, которое будет об этом извещено. Меня просили не популяризировать намечавшуюся встречу; и я сообщил о ней лишь членам Бюро.

Далее было все, как описал Кесельман. Когда я, встретив высокое партийное руководство в вестибюле института, поднялся в предназначавшуюся для заседания аудиторию, я увидел в ней очень много народу. Не знаю, как это произошло, как распространялась информация. По главному вопросу Бюро выступил 21

человек; видимо эта встреча мне сразу показалась необычной, в дневнике зафиксированы даже данные о том, сколько времени говорил каждый из них. Началось все в три дня, и до половины седьмого «гости» слушали социологический анализ избирательной кампании и причины их неудач. В те перестроечные годы все случалось.

В 18:32 я сказал: «Еще пару месяцев назад мне могло лишь присниться, что я говорю: «Слово представляется кандидату в члены Политбюро КПСС, первому секретарю Ленинградского Обкома КПСС, тов. Соловьеву Юрию Филипповичу», но вот именно это я сейчас и говорю». Слова Соловьева у меня записаны так: «Жизнь заставила нас придти к вам. Не то, что мы провалились. Это - благо. Жизнь заставила нас пересмотреть планы. То, что вы сегодня рассказываете, для меня - откровение. Я не знаю, где лежат материалы ваших исследований. Мы должны работать совместно. Без социологии нам не обойтись. Общество так быстро изменяется, что нужно его изучать, прогнозировать. Мы проведем Бюро обкома КПСС по социологическим исследованиям. Будем решать ваши вопросы».

Мои записи в целом совпадают с тем, как в небольшой заметке «Завершилась война с социологами?» передала содержание выступления Соловьева корреспондентка «Московских новостей» Н. Беляева КПСС [36], не знаю как оказавшаяся на этом заседании. Ленинградские газеты ничего не писали об этом событии, скорее всего - не был на то указания.

Возможно, это было одно из последних в истории КПСС рассмотрений проблем социологии. Говорилось о многом, планы были приняты напряженные и многообещающие. Однако выполнять все это никому не пришлось. В стране начинались события, в которых социологов никто не слушал, а через два года с небольшим не стало КПСС, а затем и страны.

Присутствие КГБ в повседневности социологов

Социология в СССР не могла родиться как без «разрешения» КПСС, так и без согласия КГБ. В разные периоды истории страны власть каждой из этих организаций была велика, во много они конкурировали, но в главном они были едины и существенным образом участвовали в разработке и реализации внутренней и внешней политики страны.

Как в каждой организации страны были партийные организации, так каждая из них входила в поле наблюдения сотрудников Комитета безопасности. В крупных социологических организациях существовали «первые отделы», задачей которых было отслеживание потоков профессиональной информации, поступавшей к сотрудникам и создававшейся ими по результатам исследований. Эти отделы оформляли документы на сотрудников, которым по условиям работы приходилось иметь допуск, или специальное разрешение на ознакомление с секретной информацией, для посещения закрытых НИИ и КБ, если там проводились опросы. Сотрудники этих отделов определяли гриф отчетов, готовившихся социологами, и нередко получалось так, что, завершив работу, авторы, если они не имели допуска, сами не могли ознакомиться с ими же написанным. По поручению своих «кураторов» из КГБ работники «первых отделов» собирали информацию о сотрудниках институтов, записывали их выступления на партийных собраниях, научных семинарах, особенно на тех, где присутствовали зарубежные коллеги.

Еще один канал сбора КГБ информации о всем, происходившем в социологическом сообществе, это люди, сотрудничавшие с органами, или «стукачи»; они были и в крупных организациях, и в небольших.

Рассказывая о своих контактах с социологами и их исследованиями, В.М. Воронков, работавший в одном из экономических секторов ленинградского Института социально-экономических проблем АН СССР со второй половины 70-х до начала 90-х, отмечает, что они участились в связи с его «кагэбэшным» делом. Его судили за распространение антисоветской литературы, но, поскольку Ю. Андропов указал переквалифицировать подобные дела из политических в уголовные, то он шел по «валютной» статье, к которой никакого отношения не имел. Однако его адвокат, опытнейший специалист по защите диссидентов, посоветовал ему согласиться с продажей золотой монеты. По мнению Воронкова, ИСЭП отличал высокий процент стукачей. Кагэбэшный куратор Института чуть ли не открыто вербовал сотрудников, а в период расследования его дела постоянно вызывал сотрудников социологического отдела в органы [37].

В ходе моих интервью я спрашивал некоторых моих собеседников о разных формах их отношений с ГКБ. Сейчас приведу фрагмент из интервью с А.Г. Здравомысловым:

Один из моих бывших друзей-эмигрантов опубликовал в нынешней России книгу, в которой признается в том, что в какой-то момент своей жизни то ли в расчете на поддержку государства, то ли исходя из надежды на более широкий допуск к запретной информации, он дал подписку о сотрудничестве с органами госбезопасности. Это было еще до смерти Сталина, а когда Сталин умер, он прекратил контакты с сотрудником ГБ, так как ему самому это было крайне противно. Другой мой давно умерший коллега рассказывал мне аналогичную историю, сказав про себя, что он был «стукачом», но затем прервал сотрудничество и написал об этом официальное заявление в органы. Меня такая судьба миновала, но гордиться этим я не вижу смысла [38, С. 9].

Ну и конечно же в компетенцию партийных органов и КГБ входило определение круга лиц, которым были разрешены контакты с иностранцами: речь шла не только о поездках за границу, но относительно участия в международных семинарах, конференциях, проходивших в Союзе, о встречах с иностранными специалистами, проходившими в стенах институтов, и т.д. Выше приводились воспоминания И.С.Кона о том, как он помогал И. А. Голосенко с литературой, необходимой для изучения творчества Питирима Сорокина. Вместе с тем, Кон предупреждал своих аспирантов, соискателей не вступать в прямые контакты с зарубежными учеными. Однако на одной из американских выставок Голосенко с приятелем забыли этот совет, побеседовали с гидом, и в результате Голосенко «несмотря на безупречное «арийское» происхождение и наличие партбилета, до самого конца советской власти был невыездным» [7, С. 217].

Еще один характерный пример, указывающий на внимание КГБ к прямым контактам людей с иностранцами. В мае 1970 г. в Таврическом дворце в Ленинграде проходила XIII сессия Международного комитета по космическим исследованиям (КОСПАР), в огромном белоколонном зале была развернута выставка, на которой были выставлены образцы лунного грунта, привезенные на Землю американскими астронавтами. Участвовал в конференции и Нейл Армстронг, первым из землян, вступившим на поверхность Луны. В Таврическом дворце размещалась Высшая партийная школа (ЛВПШ), и все сотрудники - я там тогда работал - могли осмотреть выставку и слушать доклад Армстронга. В интервью с А.Г. Здравомысловым, в 1970 г. он заведовал кафедрой философии ЛВПШ, он вспомнил, что получил от КГБ фотографию, на которой он был снят с Армстронгом. В рассказе астронавта о чувствах, испытанных им во время прилунения и высадки на поверхности Луны, Здравомыслов не разобрал одной детали. Он подошел к нему и спросил: «Вы сказали, что оставили на Луне книгу, о какой книге Вы говорили?». Армстронг посмотрел на него с некоторым удивлением и ответил «Библию!» » [38, С. 9]. Этот момент и был запечатлен на фотографии.

Рассказ В.А.Ядова показывает, что отправлявшимся на Запад социологам, в начале 60-х это было большой редкостью, КГБ давало различные задания, в том числе - вербовку иностранных специалистов. Незадолго до его поездки в Англию звонит ему некто, представляется просто «сотрудником» и предлагает встретиться в Таврическом саду. Спрашивает, очень ли он хочет поехать, а потом говорит: «Вы понимаете, что должны будете выполнить наше задание?» Ядов интересуется, какое именно. Он говорит, что сам не знает, но его коллега в Москве перед вылетом в Лондон объяснит. Спрашивает у Ядова имя его тестя и на ответ «Николай Григорьевич» замечает: «Вот, к вам и обратится Николай Григорьевич».

В Москве, где собрались десятка два стажеров разных специальностей, «коллега», представившийся Николаем Григорьевичем, звонит Ядову в гостиницу и назначает рандеву возле ресторана «Берлин». Подходит к Ядову молодой человек с военной выправкой и на главный вопрос о задании повторяет слова ленинградского коллеги: суть поручения он узнает от «Николая Григорьевича» из советского посольства в Лондоне. В посольстве на Хайгет-стрит третий Н.Г. формулирует задание: следует подружиться с британским студентом, который может в будущем стать заметной фигурой в науке или политике.

В общежитии Лондонской школы экономики и политических наук Ядов приятельствовал с парнем по имени Майк лишь потому, что его комната оказалась рядом. Парень был из семьи предпринимателя средней руки. Его он и назвал в качестве перспективного в будущем политика. Перед отъездом домой Н.Г. из службы атташе по культуре сказал, что он должен представить его Майку как своего друга. Нашли они приятеля Ядова в студенческом баре, познакомил он их, и на другой день

Н.Г. диктует ему текст на почтовую открыточку, даты, сказал, ставить не надо.Текст примерно следующий: «Дорогой Майк. Извини, что долго молчал. Много работы преподавательской и исследовательской. Посылаю с моим другом (пропущено) небольшой сувенир. Надеюсь, тебе понравится. Обнимаю, Володя». Далее Н.Г. инструктирует, что с этой минуты с адресатом послания я должен прервать всякие связи.

Через 36 лет включили Ядова в делегацию Российской академии наук для подписания в Лондоне соглашения о сотрудничестве с Британской академией. Получает он по электронной почте письмо: ваш товарищ по LSE, (т.е.мой друг Майк) узнал о вашем визите в Лондон и хотел бы встретиться. У него нет электронного адреса. Сообщите где и когда это было бы возможно. Визит затягивался, Ядов ушел с поста директора института и не был включен в делегацию РАН. Таким образом, насчет успешности своей деятельности как агента КГБ он остался в неведении...

«Глазами» КПСС и КГБ были органы цензуры, без визы которых ничего невозможно было опубликовать, даже - размножить анкету. Если в тексте были незначительные, с точки зрения цензора, «идеологические ляпы», то их исправление могло быть доверено автору или редактору, однако после коррекции текст необходимо было вновь направлять в цензуру на повторную вычитку.

В более серьезных случаях тексты передавались в городские, областные Комитеты КПСС или в КГБ для консультаций и принятия решений. Цензуре принадлежало также право определять, какие книги советские граждане, в том числе, социологи, имели право читать, а что было идеологически вредным. Подобные книги направлялись в «спецхраны» - специальные помещения в библиотеках, в которых люди, имевшие документ о том, что они разрабатывают определенные темы, могли получить и читать соответствующую литературу. Так, в спецхраны направлялось значительно число издававшихся на Западе книг и журналов по социологической тематике. Хранение дома книг, запрещенных для чтения, тем более - их распространение было опасным, подсудным.

Тексты, готовившиеся для публикации на Западе и для произнесения на международных конференциях, проходивших в капиталистических странах, невозможно было залитовать в Ленинграде, разрешение можно было получить лишь в Москве.

В воспоминаниях Воронкова, фрагмент которых приведен выше, есть слова: «Якобы в связи с моим делом провели обыск у Андрея Алексеева, с которым я до того был едва знаком» [37,

С. 4]. Действительно, так оно и было, но «дело» А. Н. Алексеева оказалось настолько резонансным, что заслуживает отдельного рассмотрения. Все случившееся подробно описано Алексе- вым в его книге «Драматическая социология и социологическая ауторефлексия», однако все приводимое ниже базируется на специально написанном им «абстракте» на эту тему24.

Во времена упомянутого дела, первая половина 80-х, он работал слесарем механосборочных работ на Ленинградском заводе полиграфических машин. При этом в 1980-1982 гг. еще и совместительствовал в Институте социально-экономических проблем АН СССР.

16 сентября 1983 г. по дороге домой после дневной смены Алексеев был остановлен в книжном магазине у станции метро «Петроградская» и вежливо приглашен к себе домой для присутствия при производстве обыска на его квартире. Согласно протоколу, у было изъято 39 позиций: несколько книг (в том числе под грифом «для служебного пользования»), машинописные конспекты и перепечатки, а главное - многостраничный архив личной и деловой переписки и рукописи неопубликованных работ.

Повод для обыска - предположение следователя, что на квартире у Алексеева «могут находиться предметы и документы, имеющие значение» для уголовного дела о «валютных операциях». Причина, понятно, была другая, и, как вскоре удалось «вычислить», она состояла в поиске материалов андерграунд- ного экспертного опроса на тему «Ожидаете ли Вы перемен?», одним из организаторов которого был Алексеев.

Текстов экспертных интервью дома, по счастью, не оказалось, равно как и запрещенной литературы, какое-то предчувствие у Алексеева было. Пришлось обыскивающим удовольствоваться письмами-дневниками-отчетами социолога-ра- бочего, адресовавшимися коллегам и друзьям, под шутливым названием «Письма Любимым женщинам» и проч.

Здесь важно отметить два обстоятельства, одно - социологическое, другое - личное. Социологическое: большая часть акций политической полиции (КГБ) тогда проводилась «под прикрытием» органов МВД. Личное обстоятельство: диссидентом, противником режима социолог-рабочий вовсе себя не считал, да, похоже, и не был им.

Оставаясь как бы «за кадром», сотрудники «Большого дома» в данном деле все же обнаружили себя тем, что стали опрашивать коллег и знакомых Алексеева на тему: 1) Случалось ли им получать от Алексеева какую-либо запрещенную литературу?; 2)

Знакомились ли они с «Письмами Любимым женщинам?»; 3)

Приходилось ли им отвечать на вопросы анкеты «Ожидаете ли Вы перемен?». 12 человек конфиденциально сообщили Алексееву об этих беседах, а двое даже сумели сохранить копии своих «объяснений», которые им пришлось писать по поводу общения с «заподозренным» субъектом.

Уже позднее Алексеев узнал, что «Письма.» были отправлены на экспертизу в Управление по охране государственных тайн в печати при Ленгороблисполкомах и получили там соответствующую квалификацию.

Его собственная встреча с сотрудниками КГБ состоялась несколько месяцев спустя - для объявления ему так называемого официального предостережения в качестве «меры профилактического воздействия», в соответствии с Указом Президиума ВС СССР от 15.12.1972 (разумеется, никогда не публиковавшимся).

Ну, дальше - прямые следствия и более или менее отложенные эффекты вышеуказанного события, механизм которых был запущен справкой Управления КГБ по Ленинградской области «В отношении Алексеева А. Н.», направленной по месту его работы, где социолог-рабочий изобличался, в частности, в том, что «распространял в своем окружении изготовленные им машинописные документы, содержащие политически вредные и идеологически невыдержанные оценки отдельных сторон советской действительности».

Формулировки были относительно «мягкими», на уголовную статью они не тянули, но были вполне достаточными для исключения из партии, Союза журналистов СССР и Советской социологической ассоциации. Например, постановление бюро Ленинградского обкома КПСС от 23.05.1984: исключить из рядов КПСС за: «... проведение социологических исследований политически вредного характера, написание и распространение клеветнических материалов на советскую действительность и грубые нарушения порядка работы с документами для служебного пользования».

Несколько лет тянулась «тяжба» между исключенным из партии социологом-рабочим и партийными органами (последовательные многочисленные апелляции, вплоть до обращения к XXVII съезду - март 1986 г.). Из «Большого дома» за этой неравной борьбой (поддержанной и некоторыми коллегами Алексеева - как социологами, так и рабочими) наблюдали дистанционно, не мешая своему «подопечному» отстаивать свои права «коммуниста и гражданина» и опровергать «несправедливые обвинения».

Когда поднялась «перестроечная волна» (1987-1988 гг.), ситуация «опального социолога», продолжавшего работать на заводе стала постепенно меняться. В сентябре 1987 г. в «Ли тературной газете» появился очерк Л. Графовой «Преодоление пределов», посвященный «эксперименту социолога-рабоче- го», и т. д. Интересно, что еще до этого предусмотрительные чекисты сочли за благо отменить вышеупомянутое официальное предостережение. Об этом он был информирован двумя сотрудниками УКГБ ЛО, приехавшими на завод с текстом будто бы того же самого официального предостережения 1984 г., хотя Алексееву показалось, что он чуть подредактирован, т. е. фальсифицирован. Была на том документе и очевидно свежая запись - о том, что... «Алексеев А. Н. в период с 5.01.84 по 14.05.87 действий, противоречащих интересам государственной безопасности, не допустил», и в связи с этим сотрудник Ленинградского УКГБ Ю. М. Вилочкин «полагал бы действие официального предостережения органов КГБ СССР в отношении Алексеева А. Н. прекратить, о чем направить уведомление прокурору г. Ленинграда». Соответственно, в позднейшем документе под названием «Дополнение к справке Ленинградского ОК КПСС по партийному делу т. Алексеева А. Н.», от февраля 1988 г. было сказано:

«...Допущенные А. Н. Алексеевым нарушения не привели ни к каким отягчающим обстоятельствам, уголовной ответственности он не подлежал, но заслуживал строгой партийной оценки. На сделанное в 1984 г. предостережение тов. Алексеев реагировал правильно, никаких действий, противоречащих государственной безопасности, за прошедшее время не допустил, продолжал вести активную научную деятельность. За последние годы... (следовало перечисление всевозможных достижений в производственной сфере: победа в соцсоревновании, критика недостатков на производстве, рационализаторство и т. д.). Принимая все это во внимание, а также установившуюся в партии обстановку откровенности, бюро обкома партии принято решение: - просить КПК при ЦК КПСС о восстановлении тов. Алексеева А.Н. в партии, без перерыва в стаже».

После всех этих событий Алексееву довелось посетить «Большой дом» лишь однажды, по собственной инициативе. В октябре 1988 г. он обратился в Ленинградское управление КГБ с настоянием вернуть ему изъятые при обыске в 1983 г. материалы. В расписке, которую он дал, указаны: (1)

Выдержки из произведений Мао Цзэ-дуна (Пекин, 1967). (2)

Книга Дж. Оруэлла «1984» (на английском языке), 1964. (3)

Перепечатка писем и стихов М. Цветаевой. (4)

Машинописный текст «Сандро (новые главы)», Ф. Искандер. (5)

«Тетради по БАМу» (подготовительные материалы к научному докладу, 1978 г.). 8 тетрадей.

(6-7) 2 тома «Писем Любимым женщинам» (всего 742 стр.).

8) «Исторический режим воспроизводства высшего политического руководства страны как предмет социологического измерения» (исп. - А. Алексеев)

Все эти материалы хранились в Ленинградском управлении КГБ в течение пяти лет и оказались в полной сохранности».

В свете всего говорившегося выше об изучении архивов, замечу, что в последнем абзаце «абстракта» Алексеева сказано, что он вовремя побеспокоился о своей собственности. Позже он узнал, его дело в 1991 г. было в УКГБ ЛО (как, видимо, и все остальные подобные «дела», кроме судебных) «аннулировано», т. е. уничтожено. Вместе с собственными документами и «разработками» были бы уничтожены и прилагавшиеся к ним «вещдоки».

В тот же день, что у Алексеева, и по тому же надуманному предлогу обыск был произведен у его друга, сотрудника Института социально-экономических проблем АН СССР Бориса Дмитриевича Беликова, автора ряда интересных работ по проблемам измерения в социологии. Ничего относящегося к тому уголовному делу у него не нашли, но отыскали 84 фотопленки -

микрофильмы книг. Вместе с пишущей машинкой (как и у Алексеева) и использованными листами копирки все фотопленки были забраны у Беликова. В основном это были микрофильмы редких книг типа: «Полное солнечное затмение 1914 года»; «Труды по знаковым системам»; «Философия математики» Бертрана Рассела на английском языке; публикация «Улитки на склоне» братьев Стругацких в журнале «Байкал» 70-х гг. . Но среди них оказалось также несколько фильмокопий изданий «не подлежащих ввозу и распространению на территории СССР», вроде «Доктора Живаго» Б. Пастернака или «Второй книги» Н. Мандельштам. Дальше - та же схема, что у Алексеева: вызов к следователю районного Управления внутренних дел, возврат пишущей машинки; приглашение в Управление КГБ. В итоге Беликову было также объявлено официальное предостережение органов госбезопасности.

Алексеев так объясняет одновременность обыска у него и Беликова. Незадолго до описанных событий жена Беликова перепечатывала на машинке докторскую диссертацию жены Алексеева. Это обсуждалось по телефону. Если разговоры прослушивались, могло возникнуть предположение, что перепечатывалась не диссертация по биохимии , а что-то другое, например: материалы опроса «Ожидаете ли Вы перемен?», о котором в Управлении КГБ уже, скорее всего, было известно.

Интересно, что при обыске у Беликова был оставлен без внимания хранившийся у того экземпляр «Писем Любимым женщинам» Алексеева, т.е. как видно, не это искали. После этих событий Б. Беликов вынужден был уволиться из ИСЭПа и завербоваться на Чукотку, начальником сейсмостанции, в соответствии со своей прежней специальностью. Вернуться к занятиям социологией он смог только в 1990-х годах.

<< | >>
Источник: Докторов Б.З.. Современная российская социология: Историко-биографические поиски. В 3-х тт. Том 1: Биографии и история. - М.: ЦСПиМ. - 418 с.. 2012 {original}

Еще по теме Некоторые грани повседневности:

  1. ГЛАВА 10 НЕКОТОРЫЕ стороны ДОПЕРЕСТОЕЧНОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ
  2. С. ВЕЛИКОВСКИЙ. ГРАНИ «НЕСЧАСТНОГО СОЗНАНИЯ». театр прозафилософская эссеистика эстетика Альбера Камю. МОСКВА «ИСКУССТВО» 1973, 1973
  3. Глава 1. "ДРАКОН ПОВСЕДНЕВНОСТИ"
  4. КНИГА 1 МУДРОСТЬ В ПОВСЕДНЕВНЫХ КОНТАКТАХ
  5. ЧАСТЬ II ЗАЩИЩЕННОСТЬ В ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ
  6. Назад, в повседневность
  7. Структуры повседневности
  8. ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ
  9. 1. Обоняемая повседневность
  10. «Повседневность»