Не пришедшие вовремя

Есть еще одна тема, представляющаяся интересной для исторических поисков и оценок. Суть вопроса заключается в том, что какая-то, возможно, значительная часть результатов социологических исследований уже была подготовлена к печати, иногда тексты проходили в издательствах все стадии редактирования и были готовы к передаче в типографию, но затем по распоряжению тех или иных структур тексты уничтожались.
Бывало, когда процесс торможения движения текстов к изданию начинался несколько раньше, но все же после завершения полевых работ и анализа собранной информации. Наконец, в тране проводилось большое число исследований, результаты которых объявлялись заказчиком, чаще всего это были высокие партийные структуры, «закрытыми», «секретными», и публикация результатов становилась невозможной.

Скорее всего, основная часть книг, оказавшихся в описанной ситуации, уже никогда не будет опубликована, а сохранившиеся материалы исследований - не проанализированы заново и не доведены до публикации. Кое-что из книг, не увидевших свет в момент их завершения, были опубликованы позже, но - можно допустить - их воздействие на процесс развития социологии не будет таким, каким он мог бы быть при их своевременном издании. В целом же, ясно одно: существует множество результатов социологических исследований в виде готовых текстов, в форме отчетов, в табулеграммах, в которых отражены различные стороны жизни советского общества в 60-е- 80-е годы. Они не вошли в науку вовремя. И это не только драма социологов, но нарушение нормального режима развития науки, вне зависимости от того, насколько значимыми были эмпирические находки и теоретические выводы тех исследований. Любые нарушения непрерывности чувствительны для развития науки, тем более - на фазе ее становления. Теперь рассмотрим несколько иллюстраций сказанного.

О книге, которой нет

При обучении на философском факультете МГУ, классика давалась Я.С. Капелюшу с трудом и не вызывала у него особого интереса, а вот прикладные социальные теории занимали его очень сильно. Из всех преподававшихся дисциплин он избрал социологию, она была ближе к реальной жизни, позволяла ему максимально проявить свою энергию и гражданскую позицию. Как отмечает его студенческий друг А.И.Пригожин, Капелюш «был стихийным коммунистом», разделял идеалы всеобщей и повсеместной демократии, изложенные Лениным в «Государстве и революции», и централизованного планирования. И именно этим Пригожин объясняет то, что на протяжении значительной части жизни Капелюш изучал выборность руководителей на производстве; он провел первое в стране исследование по выборности прорабов на стройке. Тему выборности он воспринимал не столько как научную, сколько как идеологическую, политическую [13, С. 15].

Капелюш вошел в социологию, работая в Институте «Комсомольской правды». Б.А.Грушин вспоминал: «Тогда это не было просто профессией. Нужно было иметь, как имел Яков, беспредельную преданность делу (иногда на уровне жертвенности); готовность выполнить любую нужную для дела работу; гражданскую принципиальность и высокое мужество. Сейчас я перелистал свою последнюю на настоящий момент публикацию - книгу с анализом большого числа эмпирических исследований общественного мнения, осуществленных большим коллективом моих соратников и учеников в 1966-1971 гг.

И везде, где я упоминаю Я.С. Капелюша, отмечаю его роль разработчика программ исследований, анкет, руководителя полевых исследований, организатора процесса обработки информации. Он, конечно, был прирожденным эмпириком: в сфере эмпирической социологии он, как никто, знал все до тонкостей и умел абсолютно все. <...> После закрытия ИОМ «Комсомольской правды» Яков лично вынес из более чем строго охраняемого здания редакционно-издательского комбината «Правда» три с лишним тысячи полевых документов, относившихся к опросу «Комсомольцы о комсомоле», - около двух мешков. Сейчас можно вспоминать об этом как о детективной истории, однако, все это в совокупности могло реально привести к его исключению из партии, а по тем временам это означало бы конец его самозабвенной научной и организационной деятельности по изучению общественного мнения» [14, С. 13-14].

Историю подготовки и защиты Капелюшем кандидатской диссертации Грушин называет историей долгих мытарств и злоключений, в том числе кардинального сокращения в тексте диссертации ссылок на результаты его опроса. Диссертация была написана в 1968 г., а защита состоялась лишь пять лет спустя. По воспоминаниям Грушина, «он ее защитил, но еще долго текст, как и текст уничтоженной по прямому указанию тогдашнего секретаря МГК КПСС по пропаганде В.Н. Ягод- кина его книги «Общественное мнение о выборности на производстве» [15] оминался партийными деятелями Института конкретных социальных исследований в качестве «идейно и теоретически ошибочного» [14, С. 13-14].

Прошло четыре десятилетия после выхода этой небольшой книги - время достаточное, чтобы в профессиональном сообществе могло сложиться к ней определенное отношение. Но этого не произошло в силу простой причины: фактически книги нет. Ее тираж был 980 экземпляров, сколько из них не было уничтожено и сохранилось до настоящего времени, трудно сказать. Но так случилось, что у меня она есть. И рассказать о ее содержании надо, так как в ней представлены результаты первого теоретико-эмпирического исследования отношения советских людей к производственной демократии. История российской социологии должна включать эту книгу; любой обстоятельный обзор прошлого нашей науки, тем более - анализ становления в стране исследований общественного мнения, не будут полными без, по крайней мере, упоминания этой пионерной работы Капелюша [16].

Импульс к изучению общественного мнения о выборности на производстве был дан публикацией «Комсомольской правды» 24 сентября 1966 г., озаглавленной «Кому быть прорабом?» В ней рассказывалось о том, что в одном из строительных управлений Красноярска рабочие выбрали старшего прораба, т.е. он получил полномочия не от руководства, а от своих подчиненных. Материал привлек широкое внимание читателей, возникла дискуссия о сути этого эксперимента, о возможностях и последствиях его расширения.

Опрос проводился в январе 1967 г. по стратифицированной непропорциональной выборке среди групп населения, непосредственно связанных с проблемой выборности на производстве, т.е. тех, чье мнение могло представлять общественный интерес. Анкетирование рабочих, рядовых специалистов и младших командиров производства проходило на 12-ти предприятиях восьми городов Союза, было опрошено 900 человек. Остальные группы опрашивались по почте; было разослано 1200 анкет, получено - 400.

Была в выборке и заметная группа «рабочей аристократии»: 71 рабочий-депутат Верховного Совета СССР и 34 рабочих, являвшихся депутатами городских Советов. Было опрошено также около сотни журналистов и ученых, среди которых были экономисты, философы и социологи. Таким образом, выборкой были охвачены представители важнейших групп, мнение которых по проблемам выборности на производстве могло расцениваться как компетентное.

Почти четыре десятилетия назад подавляющее большинство представителей компетентных групп работников промышленных и строительных организаций считало целесообразным проведение выборов на некоторые руководящие должности на производстве. Среди рабочих и рядовых инженеров и техников подобную точку зрения разделяли восемь-девять человек из десяти. Близки к ним (81%) были ученые и журналисты, а также руководители общественных организаций (77%). Заметно иную позицию занимали младшие и старшие руководители; среди первых - две трети (66%) полагали выборность целесообразной, среди вторых - лишь половина (52%).

От 60% до 80% представителей опрошенных профессиональных групп высказывались за выборы непосредственных организаторов производства: мастеров, старших мастеров, прорабов, начальников участков. При этом заметная доля респондентов считала важным сделать выборными все управленческие должности, от бригадиров до директоров и министров.

В среднем для рассматриваемых групп респондентов треть из тех, кто считал выборы целесообразными, объясняли свою позицию тем, что «низы» оценивают кандидатов объективно и потому выборы обеспечат улучшение состава руководителей. Вторым важнейшим мотивом поддержки института выборности было понимание того, что в этом случае усиливается ответственность руководителей за порученное дело. Так думала примерно четверть опрошенных.

С позиций нормальной, не замутненной идеологическими предубеждениями логики выводы исследования Капелюша могли иметь серьезное значение для деятельности различных структур, ответственных за поиски механизмов улучшения системы управления на производстве и активизации участия работников в делах производственного коллектива. Ничего подобного не произошло. Наоборот, тему закрыли, и было сделано все, чтобы ничего не напоминало о состоявшемся исследовании. Грушин вспоминает: «Однако главные доказательства неприятия официальными структурами обсуждаемого общественного мнения обнаружили себя, ...когда высшие партийные, профсоюзные и комсомольские органы признали результаты опроса ошибочными и когда начатые в 1968 г. против Я.С. Капелюша гонения едва не привели к его исключению из партии, стало быть, к концу его самозабвенной научной и организационной деятельности на ниве изучения общественного мнения» [17, С. 303].

Анатомия закрытия

Полстолетия назад советский философ и историк науки Б.М. Кедров [18], изучая архив Д.И.Менделеева, описал процесс создания Периодической таблицы химических элементов. Им было показано, каким образом исследования многих ученых породили проблему упорядочения информации о свойствах химических элементов и в силу каких обстоятельств Менделеев включился в поиск решения этой проблемы. Кедрову удалось восстановить буквально по часам момент озарения Менделеева, когда после долгих размышлений и проб разложился его «пасьянс» с карточками, содержащими названия известных к тому времени элементов и значения их атомных весов. Другими словами, Кедровым была описана «анатомия открытия».

Сейчас, на примере возникновения «издательских трудностей», с которыми встретилась редколлегия готовившегося в Ленинграде сборника материалов по изучению процессов массовой коммуникации, будет показан один из вариантов «анатомии закрытия». Этот случай интересен тем, что все события - локальны, т.е. протекали внутри отдельной организации, и в этом отношении - типичны для всего доперестроечного периода, даже - буквально в преддверии перестройки. Документальной основой этого раздела является датированная 21 мая 1984 г., «Докладная записка»12 заведующего сектором Института социально-экономических проблем АН СССР, доктора философских наук, профессора Б.Д. Парыгина, направленная заведующему социологическим отделом института кандидату экономических наук Н. А. Лобанову. Документ - значителен по объему, почти шесть машинописных страниц, отпечатанных без пробела. Поэтому ниже приводятся лишь его фрагменты. Объектом рецензирования Парыгиным была рукопись уже подготовленного к печати 5-го тома советско-венгерских исследований, осуществлявшихся на протяжении многих лет двумя научными организациями. С советской стороны, сектором социальных проблем массовой коммуникации ИСЭП АН СССР (руководитель - д.ф.н. Б.М. Фирсов), с венгерской - Научным центром Венгерского радио и телевидения, возглавлявшимся доктором Тамашем Сечке. Проект развивался в высшей степени успешно, и его результаты регулярно отражались в сборниках, публиковавшихся в Ленинграде и Будапеште.

Докладную записку следует рассматривать как часть начатого в 1984 г. Дирекцией ИСЭП по команде Ленинградского Обкома КПСС «дела Фирсова» [19], итогом которого было его изгнание из Института. Писал ли Парыгин записку по собственной инициативе или по просьбе руководства Института, мне не известно. Равновероятны оба варианта.

Документ начинается словами: «Обсуждение на Совете отдела сборника статей «Процессы массовой коммуникации в социалистическом обществе (теория и методы современного изучения массовой коммуникации и общественного мнения) по результатам советско-венгерского исследования массовой коммуникации, состоявшегося 11 мая с.г., показало, что, несмотря на всю серьезность и аргументированность высказанных в процессе обсуждения замечаний, некоторые авторы и редактор сборника (с советской стороны) - д.ф.н. Б.М. Фирсов неадекватно отнеслись к критике. Об этом свидетельствует, в частности, попытка квалифицировать некоторые выступления с замечаниями в адрес статей сборника в качестве необоснованных (Б.М. Фирсов), либо клеветнических (В.Б.Голофаст). Это вынуждает меня, наряду с устным выступлением, касавшемся главным образом статей Б.М.Фирсова и В.Б. Голофаста, дать и более развернутую письменную оценку как этих, так и ряда других работ, содержащихся в рассматриваемом сборнике»

Автор Записки отметил, что его соображения будут высказываться в порядке расположения статей в сборнике, и потому он начал с анализа работы Фирсова. Однако все его замечания свелись к одному абзацу: «Статья Б.М.Фирсова «Актуальные проблемы социального развития средств массовой коммуникации (территориальный аспект)» носит не научный, а публицистический характер. В статье отсутствует постановка вопроса, которая должна была бы обеспечить определение места позиции и концептуального подхода автора в большом потоке научной литературы, посвященной данным вопросам. Остается неясным, о каких проблемах социального развития средств массовой коммуникации (МК) хотел сказать автор. В его работе речь идет вначале о тенденциях (а не проблемах) развития МК (стр. 10-12), а затем о задачах изучения и выявления общественного мнения (22-27 стр.)».

Основным объектом критики оказалась статья В.Б. Голофас- та «Эволюция социальной коммуникации». Этот текст, объемом в девять страниц, вызвал у Парыгина массу претензий; по его мнению, он вообще не отвечал требованиям, «обычно предъявляемым» к научной работе, в нем не обнаруживалось «научной постановки вопроса» и ссылок на монографическую литературу.

Парыгин, не замечая, что анализировал не монографию, а тезисы к обсуждению сложнейшей теоретико-методологической проблемы, винит автора в отсутствии строгой дефиниции «эволюции социальной коммуникации», перечисления ее этапов, или фаз, тенденций и перспектив, в том, что не было показано связи эволюции социальной коммуникации с «техническими революциями». Затем, претендуя на знание феноменологии социальной коммуникации, рецензент указывает на два подхода к этой теме: марксистский, рассматривающий социальную коммуникацию частью общественно-экономической формации, и подход Маршалла Маклюэна, трактующий социальную коммуникации как некий автономный механизм человеческой жизнедеятельности. Это единственное в Записке теоретическое отступление рецензента весьма странно, ибо он не мог не знать, что и Фирсов, и Голофаст, и все другие советские и венгерские авторы материалов сборника были хорошо знакомы с марксистскими и маклюэновскими концепциями функционирования массовой коммуникации.

Позиции Голофаста критиковались за отрыв эволюции социальной коммуникации от процесса развития и смены общественно-экономической формации и за рассмотрение - вместо этого - централизованных и децентрализованных институциональных структур. Очевидное всем сегодня (и многим тогда) указание Голофаста на то, что социальная структура не только определяет уровень информационной структуры, но является и ее продуктом, было объявлено несостоятельной попыткой подмены фундаментального марксистского понятия общественно-экономической формации. Далее рецензент сборника заявлял, что идеологическая ущербность исходных позиций Голофаста приводила к возникновению иных аномалий в изложении материала.

Прошло более четверти века, и время показало, что методология исследований массовой коммуникации в мире и в России развивается именно по тем направлениям, которые обсуждали в своих статьях критиковавшиеся рецензентом авторы. Удивляться этому не приходится, Лауристин, Сечке, Фирсов, и их коллеги в те годы не просто внимательно следили за мировыми новинками в области исследований массовой коммуникации, но сами активно участвовали в этом процессе. Парыгин, не являвшийся в те годы экспертом ни в вопросах методологии социологических исследований, ни в области практики массовой коммуникации, по сути ничего серьезного не мог противопоставить всем этим начинаниям. Лишь консервативную, догматическую интерпретацию марксизма, насаждавшуюся идеологами страны, и поверхностное, крайне далекое от профессионального понимание механизмов функционирования средств массовой коммуникации.

Конечно, судьба сборника решалась не Парыгиным, но Дирекцией ИСЭП, от него ожидался лишь отрицательный отзыв. Составление подобного документа было делом техники и базировалось на многолетней традиции написания разгромных отзывов. Чтобы на пути рукописи к читателю поставить шлагбаум, достаточно было указать на наличие в ней идеологически неверных утверждений.

Анатомия закрытия оказалась простой. Сборник не был издан, а работа советской части советско-венгерский проекта по проблемам массовой коммуникации - остановлена.

40 лет спустя

Мне давно хотелось отыскать для исторического анализа такие события, в обсуждении которых могли бы участвовать несколько человек и которые в том или ином отношении были бы отражены в документах. Он нашелся «совсем рядом», когда в первой половине марта 2009 г. Б.М.Фирсов нашел в Центральном государственном архиве историко-политических документов в Санкт-Петербурге Фонд, называющийся: «Разработка информационно-вычислительной системы Ленинградской областной партийной организации. Материалы социологических исследований. 1967-1986». Эти материалы были произведены при нашем участии более трех десятилетий назад, и многого мы с тех пор не видели. Они считались секретными.

С начала 70-х и до 1984 г. небольшая группа сотрудников ленинградских структур Института социологии под руководством Фирсова изучала общественное мнение населения Ленинграда, все делалось под эгидой Ленинградского Обкома КПСС и при его немалой поддержке. Тогда этот факт был известен относительно небольшому числу социологов в стране, самые общие сведения о том, как все делалось, были скупо изложены в журнале «Социологические исследования» [20] и ряде малотиражных сборников. Но в целом эта страница развития ленинградской социологии пока скорее «чистая», чем заполненная.

Назову три обстоятельства, в силу которых считаю целесообразным обращение к этому фрагменту прошлого. Первое, этот проект длился достаточно долго и в нем было многое сделано. Второе, по тем временам проект явно обладал признаками новизны и мог бы стать актуальным, т.е. иметь определенное практическое значение. И не наша вина, а наша беда, что этот опыт оказался глубоко «законсервирован». Третье, без описания ленинградских опросов общественного мнения история становления этого направления российской социологии, явно будет неполной.

Основой этого раздела является наша обстоятельная беседа с Фирсовым, состоявшаяся вскоре после нахождения им упомянутого архива [21]. И считаю целесообразным при раскрытии обозначенной темы в отдельных местах сохранить стиль интервью.

Прежде всего, мы решили высказать наше понимание - в прошлом и теперь - того, зачем руководству ленинградской партийной организации потребовалось изучать общественное мнение.

БФ: Я и сейчас понимаю это намерение обкома так, как я понимал его (намерение) тогда. Следов высокой политики, прозрения, желания установить обратную связь я во всей этой истории обнаружить не могу. В начале 1970-х гг. областные партийные организации начали обрастать автономным информационным хозяйством. Создать свою информационную систему в числе первых в стране решил и Ленинградский обком. Идея красивая, у других таких систем нет. Обком заметно выделялся на фоне родственных структур своими починами. Вот и записали пункт об информационной системе в решение очередного пленума в 1969 г., но записали с оговорками, что на воплощение идеи потребуется время. Что это такое, тогда мало кто знал. <...> Заместителем заведующего организационно-партийным отделом обкома КПСС в ту пору был Борис Алексеев, которому поручили воплотить в жизнь идею информационной системы. В недавнем прошлом секретарь Ждановского райкома комсомола, а затем, один из секретарей Ждановского РК КПСС гор. Ленинграда, он был инициативным и думающим человеком, любил все делать не только четко, но и хорошо. Он начал приглашать к себе разных людей, кому мог доверять, и спрашивал, как им видится такая система, как ее лучше сделать, я оказался одним из них. Я сказал ему, что система должна ориентироваться на использование современной вычислительной и множительной техники, символами которой тогда были ЭВМ и ксероксы. На мой вопрос, какая из наук ближе всего стоит к целям и задачам системы, я безапелляционно ответил: «Социология!».

БД: В то время я мало задумывался о политической составляющей проектов, в которых участвовал, воспринимал их как задание по работе и как возможность применить знание математических методов. <...> Сейчас же мне кажется, что исследования бюджетов времени партийных работников и опросы общественного мнения были следствием временного и ограниченного успеха либеральной части партийного аппарата в стремлении улучшить социализм, хотя тогда это формулировалось как «дальнейшее повышение качества партийной работы». Алексеев и многие его сотрудники <...> были молоды, имели хорошее образование, читали «Новый мир» и любили Окуджаву. Они были достаточно амбициозны и связывали успех своей карьеры с допустимыми изменениями в политической жизни страны.

Затем я попросил своего собеседника вспомнить, как все началось.

БФ: Алексеев просил подготовить записку на его имя <...> Я написал, развив несколько положений: разработка и эксплуатация системы должна опираться на потенциал академических и проектных институтов; изучение общественного мнения населения Ленинграда может быть одной из внешних задач системы и ряд других. Записку мы с ним обсуждали несколько раз, внося в нее коррективы. Вопросов о ее судьбе я никогда не задавал до поры, когда мне стало известно, что проект всей системы будет разрабатываться специальной организацией, а я стану одним из его соисполнителей, представляя академическую науку. Но давно все это было, многое забылось, могу ошибаться в датах.

БД: Недавно я нашел записную книжку, в которой отражены события моей жизни с 20-х чисел апреля 1971 г. по июнь 1972 г. Ясно, что тогда никаких планов на воспоминание всего происходившего через три с половиной десятилетия у меня не могло быть. Писал для себя, скорее всего потому, что в течение долгого времени чувствовал неопределенность в своем профессиональном будущем. <...> Так вот, записи позволяют конкретизировать сказанное тобою, и это важно не только в фактологическом отношении, но и в методическом плане. Мы оба занимаемся историей российской социологии и понимаем, что наши построения в значительной степени зависят от информационной базы, которой мы располагаем. А память - инструмент не очень надежный, теперь мы оба в этом постоянно убеждаемся.

Потому сказанное тобою: «В начале 1970-х гг. ...», можно уточнить и дополнить эти слова теми событиями, о которых мы оба забыли, но которые - в цепи всех других обстоятельств - играли свою роль.

БФ: ...да, интересно..

БД: В нашей статье в журнале «Социологические исследования» [20], написанной тремя Борисами - Алексеев, ты и я - было сказано, что в 1969 г. ЦК КПСС (Алексеев это знал наверняка) принял постановление «О состоянии и мерах по улучшению партийно-политической информации». И вот, конкретизируя это указание вышестоящей инстанции, Ленинградский обком КПСС решил создать свою систему изучения мнений и настроений трудящихся, привлечь к этому научные силы города и обеспечить материальную базу всей этой деятельности - специализированный вычислительный центр. Помимо этой публикации, появившейся через восемь-девять после начала создания системы и проведения опросов, в 1981 г. у нас была еще одна совместная с Алексеевым статья [22]. Других текстов, рассказывавших о той работе у нас не было, значит в течение десяти лет мы не «раскрывали рты» по поводу проводимых исследований.

В апреле 1970 г. - тогда я еще не вел записей, но у меня есть анкета, на которой это указано, - было проведено исследование по участию рабочих в управлении делами коллективов (я пользуюсь терминологией того времени), которое разрабатывалось Л. С. Бляхманом, А.Г. Здравомысловым, О. И. Шкаратаном,

В. А. Ядовым и тобою. Я отвечал за обработку этого массива на ЭВМ.

БФ: Понимай это как «обкатку» идеи системы и ее социологической части. Скорее всего, осенью того же года у меня состоялась беседа в обкоме о создании специализированной системы по изучению общественного мнения. Там обсуждались в общих чертах вопросы разработки документа, я его назвал Аванпро- ектом, обосновывающего цели и технологию изучения общественного мнения рабочих и служащих Ленинграда, а также описывающего методы, процедуру сбора первичной информации и возможные варианты оперативной обработки собранных данных.

Речь шла о проверке реализуемости идей, закладываемых в Аванпроект. Обком согласился с нашим предложением связать первый опрос с главным политическим и идеологическим событием следующего года - XXIV съездом КПСС. Съезд намечался на 30 марта - 9 апреля 1971 г., и было необходимо получить как можно быстрее реакции ленинградцев.

БД:Вспоминая то время, я думаю, что этот опрос можно было провести только имея кураж, огромное желание выложиться и доказать, что мы не просто «мечтатели», строители «воздушных замков». Передо мною анкета того исследования, в выходных данных указана дата нашего заказа - 7 апреля 1971 г.. Я помню, мы до последнего момента ждали, не будет ли каких непредвиденных обстоятельств в работе партийного форума, и оттягивали завершение подготовки опросного документа и его тиражирование. Проводился он под шапкой Ленинградского отделения Советской социологической ассоциации, сбор данных проходил, мне кажется, в последний день съезда, а результаты обработки мы имели на следующее утро...

БФ: Да это был еще один экзамен, на этот раз для всех, кто имел отношение к исследованию.

Наша беседа с Фирсовым опубликована, и в ней есть детали организации опросов, включая описание системы выборки. Замечу, за долгие годы работы мы не сорвали ни одного опроса и не имели никаких, как тогда говорили, рекламаций. Сейчас кратко о том, как все завершилось. Это во многом объясняет, почему материалы опросов не были опубликованы во второй половине 80-х.

Предпоследний Генсек ЦК КПСС Ю.В. Андропов был человеком больным, поэтому, придя в 1982 г. к власти, он поставил перед собой цель - улучшить систему здравоохранения, поднять медицину. По его просьбе, референты начали собирать как можно больше убедительной информации из разных источников, которая говорила бы в пользу неотложного и радикального реформирования медицины. Один из высоких аппаратчиков знал о системе изучения общественного мнения в Ленинграде. Он вспомнил об этом и сообщил референтам.

В конце 1983 г., когда Фирсов был в ЦК КПСС, этот аппаратчик спросил его, нет ли в отчетах материалов и фактов, нужных Андропову. Он ответил, что есть, но что он не имеет права их показывать без ведома «хозяев» информации. Фирсов попросил своего собеседника позвонить в обком и запросить эти сведения официально. Звонок последовал, но реакция обкома оказалась необычной: представитель Обкома не уточнял, что нужно в ЦК, а спросил, откуда стало известно о существовании запрашиваемой им информации. Дело стало быстро раскручиваться и дошло до руководившего в те годы Ленинградской партийной организацией Г.В.Романова. Он усмотрел в произошедшем намеренно допущенную социологами утечку информации и распорядился отказаться от научных услуг сектора ИСЭП АН СССР, возглавляемого Фирсовым. В тот же день у нас были отобраны пропуска в Смольный, а все наши разработки, включая и материалы опросов общественного мнения рабочих и служащих Ленинграда, реквизировал прибывший в институт порученец.

Опубликовано через тридцать лет

Суть рассматриваемого ниже фрагмента прошлого советской социологии аналогична только что обсужденному. С конца 60-х группой социологов Института социологических исследований АН СССР при поддержке властных структур на протяжении нескольких лет разрабатывалась важная в научном плане и отвечавшая потребностям общества проблема. Но в начале 70-х изменилась социальная обстановка в стране, результаты исследования показывали не то, что отвечало интересам партийных органов, и проект был закрыт. Но через треть века у этой истории появился «happy end». В 2005 г. сохранившиеся материалы были опубликованы в виде 900-страничной книги под редакцией руководителя проекта Н.И. Лапина [23].

В начале этой главы была приведена часть ответа Лапина на мой вопрос относительно того, что в силу существовавших барьеров и фильтров анализ лишь опубликованного советскими социологами в конце 1960-х - начале 1980-х годов не позволяет историкам науки делать обоснованные выводы о результатах проводившихся исследований. Речь шла о том, что мои опасения сильно преувеличены. Но затем было сказано: «Но все же их число и объем содержащейся в них информации несоизмеримо меньше генеральной совокупности публикаций советских социологов» [5, С. 162]. С последним утверждением Лапина в целом можно согласиться, однако оно не снимает задачи поиска и анализа того, что пока не дошло до профессионального сообщества.

Во-первых, следует однозначно понимать, что не опубликованное, часто потому оказывалось таковым, что публикация этих материалов была «приторможена» или «заморожена» по идеологическим причинам, а не в силу их низкого качества. Так, в предисловии к названной книге, Лапин писал: «Однако хрущевская «оттепель» находилась уже на излете, все более подмораживаемая начинавшимся «застоем». Одним из свидетельств этого регрессивного процесса стал разгром прежнего руководства ИКСИ, <...> разгром сопровождался прекращением многих проектов, в том числе и проекта «Социальная организация», как якобы неэффективного. Два тома его материалов, составлявшие около 35 печатных листов, были отправлены в архив, а большинство ведущих членов авторского коллектива вынуждены были мигрировать в другие научные учреждения» [23, С. 5].

Во-вторых, в десятилетиями хранящихся материалах могут содержаться теоретико-методологические построения и методические разработки, полезные современным социологам. Даже эмпирические данные, вообще говоря, устаревающие быстрее концептуального аппарата, представляют интерес для сегодняшней науки, ибо могут стать частью сравнительных социологических исследований.

Отмечу и третье обстоятельство, относящееся к собственно историко-науковедческой тематике. Тому, что не опубликовано, грозит никогда не оказаться в поле зрения историков науки, что нежелательно как для отдельных ученых и коллективов, разрабатывающих ту или иную проблематику, так и для анализа развития социологии в целом. Некоторые пробелы могут быть небольшими, но отсутствие цельной публикации материалов Генерального проекта «Социальная организация промышленного предприятия: соотношение планируемых и спонтанных процессов» имело бы своим следствием заметный перекос в изучении прошлого ряда направлений советской социологии. Как отметил в начале 2004 г. Лапин, создавший и возглавлявший этот исследовательский проект, молодые социологи наслышаны, но конкретно мало что знают об этом проекте, а последующие поколения социологов вовсе не смогут узнать ничего достоверного, и далее: «Ныне, спустя тридцать лет, возникла опасность утраты накопленного в проекте теоретико-методологического материала и методического потенциала» [23, С. 5].

Свой рассказ о проекте Лапин начинает с замечания о том, что субъективных истоков этого исследования было множество, но объективный исток - один, послесталинская оттепель, породившая надежды шестидесятников на быструю либерализацию жизни советского общества и их мечты о социализме с человеческим, демократическим лицом. В собственно исследовательском плане «речь шла о создании научной социологии промышленных организаций, выражающей их особенности в условиях социалистического общества» [23, С. 8]. По мнению Лапина и других участников этого проекта, к началу нового столетия ставших признанными специалистами в ряде направлений социологии, проведенные ими на рубеже 60-х - 70-х гг. исследования «стали истоком современной российской социологии организаций, программой ее развития как самостоятельной дисциплины» [23, С. 8].

Зарождение проекта относится к лету 1968 г., тогда основная исследовательская проблема виделась в соотношении факторов стабилизации и факторов изменения социальной организации промышленного предприятия. Но вскоре обнаружилось начало торможения косыгинских реформ, проходивших в стране с 1965 г., появились признаки «эпохи застоя». Осознание необходимости углубления программы исследования и обращение к наработкам в области системного подхода и структурно-функционального анализа подвели социологов к пересмотру ключевой поисковой проблемы. Центральным стало изучение соотношения планируемых и спонтанных процессов в социальной организации предприятий. По сути речь шла о признании ограниченности возможности программирования развития социалистического производства, общества в целом.

К середине 1972 г. была создана программа проекта и разработан богатейший инструментарий, из значительного числа общесоюзных министерств было получено свыше 100 планов социального развития, отобрано 50 лучших и начат их критический анализ, проведено около тридцати конкретных исследований на разных предприятиях страны, написана серия отчетов. Проект с момента его зарождения обсуждался со многими западными специалистами и некоторыми своими программами входил в крупные сравнительные социологические исследования.

Одновременно участникам проекта приходилось все более задумываться о маскировке целей исследования и переформулировке поисковых задач в терминах, принятых в идеологических документах. Лапин называет два важных «косметических мазка». Во-первых, в формулировке основной проблемы проекта пришлось вернуться к тому, от чего отказались в ходе углубления программы поисков. Понятие «спонтанного процесса» было заменено более традиционным для того времени понятием «спонтанных факторов». Во-вторых, пришлось «идеологически насытить» введение, т.е. наполнить его цитатами из «Материалов XXIV съезда КПСС и других директивных документов. Лапин отмечает: «Этот “мазок” оказался настолько густым, что его присутствие мешает восприятию действительного содержания концепции. Поэтому мы не включили официозное «Введение» (всего 4 машинописные страницы) в публикуемый текст “официальной версии” общей концепции»; имеется в виду рассматриваемая книга.

Но ничего не помогло. Директор института М.Н.Руткевич не принимал словосочетание «Социальная организация предприятия», а для его покровителя из Московского городского комитета КПСС В.Н. Ягодкина подозрительная была сама социология. Все кончилось тем, что в июне 1973 г. проект прекратил свое существование, а незадолго до этого были уволены ведущие сотрудники сектора, ушел из него и Лапин.

Мое интервью с Лапиным состоялось через четыре года после опубликования Генерального проекта, и в нашей беседе он подвел итоги этой большой работы. Несмотря на трудности различного плана, идеи и методы проекта не исчезли. Более того, они определили логику становления и дальнейшего развития отечественной социологии организаций. Уже после окончания проекта его участниками было опубликовано около 40 монографий и тематических сборников. Удалось сохранить и спустя треть века после закрытия проекта полностью опубликовать его материалы. И общий вывод: большая часть проблематики, теории и методологии современной отечественной социологии организаций и управления выросла из проекта, разработанного на рубеже 1960-1970-х годов.

В этом месте мне показалось естественным узнать у Лапина, как после трех десятилетий после описываемых событий он оценивает деятельность Руткевича. Ответ оказался развернутым и потому интересным для истории. Приведу его полностью:

Первоначально М.Н. Руткевич заявил о себе как способный философ. Я помню шумную защиту его докторской диссертации по философским проблемам физики, проходившую в Институте философии при большом стечении публики. Впоследствии, став заведующим кафедрой философии в Уральском университете, он помогал начинавшимся исследованиям социологической лаборатории. Его перевод в ИКСИ (вместо выдвинутой ранее кандидатуры Г.Л. Смирнова) был осуществлен при поддержке консервативной части московских философов и работников аппарата ЦК КПСС. Именно ими «многое было предрешено», в том числе предварительно обговорено с будущим директором, который и должен был непосредственно решать поставленную задачу «разгона», «погрома» ведущих социологов Института. Он осуществил это не просто как послушный исполнитель, а как инициативный и очень энергичный начальник.

С приходом Руткевича начался новый период в жизни института. После удаления из него многих талантливых людей стали говорить, что осталась «дырка от бублика». Хотя те, кто остался, несмотря ни на что, продолжали делать свое дело, и они достойны уважения. Дело не в том, что мы «сами ушли», как бесстрастно констатирует Руткевич. Он сознательно создал ситуацию, в знак протеста против которой многие были вынуждены уйти. Я всегда очень сожалел об этом.

Руткевич действовал достаточно убежденно, искренне, хотя и сознавал неприглядность ряда своих акций. Я не слышал, чтобы он хотя бы в чем-то раскаялся. Напротив, он постоянно оправдывает свои действия и упрекает тех, кто стал их жертвой. В целом его сегодняшняя позиция остается скорее просоветской. Что тут скажешь? Время уже рассудило: каждому - свое [5, С. 153-154].

«Четверокнижие» БА. Грушина

В конце 1990-х годов, после долгих и трудных лет подготовки Грушин начал проект «Четыре жизни России в зеркале общественного мнения», который он назвал не просто очередным крупномасштабным исследованием, но «гражданской акцией» [24, С. 5]. Проект предусматривал обобщение результатов исследований, проведенных им на протяжении четырех десятилетий и касающихся практически всех сфер жизни советского/российского общества в эпохи Хрущева (опросы 19601964 гг.), Брежнева (1965-1974 гг.), Горбачева (1989-1991 гг.) и Ельцина (1992-1999 гг). Другими словами, Грушин задумал трактовать информацию, собранную им в периоды заката оттепели, ряда стадий застоя, перестройки и становления ельцинской России, в координатах более поздних социальных преобразований и социологических концепций. Продолжительное прошлое и короткое настоящее разделялись тем, что Грушин называл «социотрясением». Менялся мир социальных отношений, менялось сознание населения, менялось понимание им природы общественного мнения.

По воспоминаниям Н.И. Лапина, первоначальный замысел Грушина был еще грандиознее: он намеревался вместе с В.Э. Шляпентохом представить миру всю совокупность информации, полученной советскими социологами: собрать ее, перенести на электронные носители в современном дизайне и кратко реинтер- претировать. Но дело уперлось в деньги, и немалые, требовавшиеся для этого суперпроекта. В США Шляпентох не получил на этот проект ни доллара, даже Джордж Сорос ответил отказом, а в России положительно откликнулся только Российский Гуманитарный Научный Фонд. На эти скромные гранты и вел Грушин свою работу, уже в границах исследований общественного мнения, а по сути, в рамках собственных исследований.

Смерть Грушина остановила эту работу. Он успел выпустить лишь две книги: об эпохе Хрущева и времени Брежнева (в двух томах) [25], [26]. Начатая книга о России Горбачева осталась незавершенной. Но, естественно, не только из-за понимания уникальности своего массива социальной информации Грушин возводил свою работу в ранг гражданской акции, подчеркивая, что эта ее особенность «представляется наиболее важной» [24,

С. 7]. Дело в ином - в целях задуманного им исследования и в характере движения к ним.

Выше было сказано, что опросы общественного мнения были начаты Грушиным в период его работы в «Комсомольской правде», но не только это делало его журналистом. Он многие годы преподавал на факультете журналистики и одно из главных его достижений - «Таганрогский проект» по своему замыслу - и социологический, и журналистский. Более того, он был журналистом по темпераменту, в его стремлении довести результаты опросов до общества, населения. И в целом, его осмысление социальных процессов было бифокальным: социологическим и журналистским.

Ламинарное, гладкое застойное движение прошлых лет не способно было бы даже подвести исследователя к перепрочте- нию давно собранной им информации. В крайнем случае, если бы это произошло, то новая интерпретация была бы лишь детализацией и некоторым обобщением прежней картины. Наоборот, турбулентность, вихреобразность - спутники, говоря словами Грушина, «социотрясения», скачкообразность развития всех социальных институтов, появление кардинальных разломов в массовом сознании россиян, ослабление памяти населения, потеря им привычных социальных ориентиров и невозможность отыскания новых маршрутов движения, постоянно требовали от всех серьезных социологов, в том числе и от Грушина, историчности в рассмотрении объекта и предмета их анализа.

В относительно спокойные времена развитие многих процессов в обществе, по сути, сводится к самовоспроизводству, и потому их познание оказывается сродни изучению, описанию гладких фигур, которые в каждом их сечении вдоль временн й оси имеют одно и то же строение. Скажем, образуется нечто, напоминающее составленный из цветных колечек детский цилиндр или ровненькую стопку аккуратных блинов. В последнем случае каждый слой имеет одну и ту же форму, один и тот же цвет, вкус и запах. Наблюдать эту фигуру с равным успехом можно с любой точки обзора. В бурные моменты истории явления, развивавшиеся в разных нишах социального бытования, сплетаются, склеиваются необычным, хитрым, неожиданным способом. Процессы, долгие годы демонстрировавшие непрерывность и гладкость, разрываются или претерпевают скачки, и геометрия каждого года приобретает свою уникальную конфигурацию. В итоге получается фигура, мало похожая на упомянутый выше цилиндр, она скорее напоминает химеры, украшающие средневековые соборы. Описать каждую из них с одной позиции в принципе невозможно; исследователь должен либо обходить их вокруг, либо многократно их поворачивать.

Грушин стал первым, кто осознал необходимость реинтерпретации прошлой информации, воспринял эту необходимость как вызов. Возможно, это случилось потому, что он объективно был готов к этому более, чем другие российские социологи. Путь к «четверокнижию» продолжался у него около сорока лет. Напомню, еще в 1958 г., с третьей попытки, он защитил кандидатскую диссертацию по теме: «Приемы и способы воспроизведения в мышлении исторических процессов развития». То движение начинал не Грушин-социолог или журналист, но Грушин - философ-диастанкур.

Начиная работу, Грушин исходил из того, что его многолетние наблюдения за различными проявлениями общественного сознания россиян помогут ему дойти до сути перестроечных и более поздних «социотрясений». При этом он был озабочен «не столько самой мыслью о тотальном непонимании происходившего в России, сколько желанием докопаться до глубинных корней бесконечных иллюзий и заблуждений...» [24,С. 8-9]. Отсюда следовали три направления деятельности, которые автор выдвигал для социологии в целом, но прежде всего - для себя: социологизация изучения исторических процессов, происходивших в России; разработка новых методов сбора и интерпретации данных; представление обществу достоверной информации, помогающей ему понять себя [24, С. 9-11].

Мне бы хотелось подробнее остановиться лишь на одном из направлений, выделенных Грушиным - реинтерпретации данных, собранных им за сорок лет работы. В эпоху Хрущева им было проведено 13 исследований (никто другой общественное мнение вообще не изучал), в годы правления Брежнева - 106, при Горбачеве - 92, а в период президентства Ельцина - без малого 500.

Исходным пунктом всех теоретико-эмпирических обобщений Грушина является система критериев [24, С. 34-38], определяющих логику его анализа массового сознания. В отличие от многих историков, политологов, социологов, подчеркивающих неуловимость, неформализуемость того, что обозначается понятием «менталитет», Грушин осуществлял свои поиски в четко описываемой им десятимерной системе координат, которую можно назвать «ментальным пространством Грушина».

Эти критерии позволили Грушину разработать метод «оживления» и прослушивания голосов, «оцифрованных» им же многие десятилетия назад, и эта научная технология действительно решает поставленную им перед собою задачу - «умножить знание общества о самом себе» [24, С. 21]. По сути, анализ Грушина дает возможность кому-то вспомнить, но преобладающему большинству будущих читателей - узнать менталитет ряда поколений советских людей. В целом, то, что им делается, можно назвать созданием истории современной российской ментальности.

И вот здесь обнаруживается интересный науковедческий феномен: если в строительстве «ментального пространства» Грушин предстает, прежде всего, логиком, то при сопоставлении и сравнении всех видов «разношерстной информации» он действует как обществовед и журналист, стремящийся к максимально тщательному анализу и описанию массового сознания и мира мнений.

Разработанный и испытанный Грушиным подход к осмыслению «фотографий» сознания прошлого хотелось бы называть «голографическим». В основе голографии, как направления физики, лежит способ получения объемных изображений предметов на фотопластинке (голограмме). Грушину удалось плоское в прошлом «изображение» сделать объемным; при этом становится возможным рассмотреть и описать те свойства «сфотографированной» много лет назад реальности, которые не обнаруживались в ее плоскостной, двумерной проекции.

Вообще говоря, известная доля голографичности - временн й, пространственной, предметно-объектной - присуща любому профессионально выполненному вторичному анализу социологической информации; при отсутствии «выпуклости», лучше сказать, вытянутости по оси времени или географической растянутости, вторичный анализ просто выхолащивается, вырождается.

В физике для получения голограммы необходимо одновременно осветить фотографическую пластинку двумя когерентными световыми пучками: предметным, отраженным от снимаемого объекта, и опорным - приходящим непосредственно от лазера. Многокритериальность грушинского анализа, то есть облучение познаваемого феномена качественно разными «световыми пучками» создает основу, логический каркас интерпретации прошлого. Технологичность предложенного Грушиным метода делает последний научным, то есть в целом воспроизводимым.

Тем не менее думается, что голографичность интерпретации Грушина - особая: она творческая и потому принципиально личностная.

Во-первых, в нашем случае вторичная интерпретация огромного массива данных об общественном мнении россиян осуществляется не «человеком со стороны», но автором или соавтором программ и методик, использовавшихся в опросах. Таким образом, современное прочтение результатов многих, ставших уже далекими, зондажей общественного мнения для Грушина является не новой исследовательской задачей, не «игрой с листа», но поиском ответов на вопросы, которые он давно задавал сам себе. Тогда ответы, которые в полной мере удовлетворили бы «сегодняшнего» Грушина, либо не были найдены, либо - учитывая специфику времени - не были озвучены. Зная о глубочайшей включенности Грушина в свое дело, можно утверждать, что эти вопросы или их модификации фактически постоянно находились в поле его зрения и поиск ответов на них не прекращался. Будь это не так, он, скорее всего, не пытался бы искать на них ответы и сегодня.

Во-вторых, в грушинской голографичности присутствуют следы того, что сам автор обозначает термином «социотрясение». За годы, отделяющие настоящее от 1960-1970-х и даже 1980-х годов, в СССР/России произошли глубинные социальные преобразования различной направленности и окрашенности. Все это объективно требовало от социологов углубления методологии и уточнения языка познания и ориентировало их на поиск новых методов, приемов изучения всех граней мира социальных отношений, в том числе - массового сознания. Можно утверждать, что аналогичной продолжительности время, но лишенное драматической тишины и неимоверного грохота эпохи «социотрясения», не дало бы Грушину того видения прошлого, которое обозначается здесь понятием «голографическое».

Стремление Грушина к изучению чудом сохраненного им архива и его установка на создание исследовательской технологии нового прочтения прошлого стали прямым продолжением его гражданского и профессионального осмысления цивилизационных изменений, начавшихся в России в годы перестройки. Он говорит о «кардинальной ломке социальной структуры», «коренной смене самой человеческой породы», «полном крушении существовавших в обществе до того модусов человеческого бытия». Суть происходящего видится им в «замене традиционно российской формы жизни» новыми формами, которые «в современном мире связываются с понятием евро- американской цивилизации». На смену рабу и холопу придет свободная личность. Россия отойдет не только от идеологии и практики коммунизма, но от русизма как такового. Произойдут коренные изменения в натуре российского народа, в его менталитете [24, С. 11-12]. Таким образом, «четверокнижие» Грушина - это не только итог его почти полувекового теоретико-эмпирического изучения менталитета россиян, но одновременно - программа и инструмент мониторинга массового сознания населения меняющейся России.

<< | >>
Источник: Докторов Б.З.. Современная российская социология: Историко-биографические поиски. В 3-х тт. Том 1: Биографии и история. - М.: ЦСПиМ. - 418 с.. 2012

Еще по теме Не пришедшие вовремя:

  1. Против двух ложных мнений грешников, падших во
  2. Деревицкий А. А.. Переговоры особого назначения, 2006
  3. Монастырские часы
  4. ЦАРЬ-КОЛОКОЛ Борис Годунов
  5. ВЕРХНЕЕ ПОВОЛЖЬЕ ВО II ТЫСЯЧЕЛЕТИИ ДО Н. Э.
  6. Первое формирование (26.06-31.12.1918)
  7. Его ЖЕ, 8-я
  8. 68. НЕЙРОФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ВНИМАНИЯ. ВИДЫ ВНИМАНИЯ
  9. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ
  10. Печерский монастырь—«свеча горящая», и его игумен—святой Феодосий Печерский
  11. 1. ПСИХОЛОГИЯ КАК НАУКА
  12. К юношам
  13. № 154 Письмо экзарха Московской патриархии в Чехословакии митрополита Елевферия патриарху Алексию об участии православной церкви в манифестации христианских церквей страны в защиту мира
  14. Олъфакторная революция
  15. Глава 8
  16. БОЛЕЗНИ И ЭПИДЕМИИ
  17. Уведомление об авторских правах (знак охраны авторских прав)