Б. Системный кризис конца XX века

Генезис кризиса
...Систему, соскользнувшую в 70-х гг. в «downspring», в стадию перехода, а затем и в кризис, правомерно называют послевоенной: именно на вторую половину 1940-х гг. приходится ее окончательное оформление1!).
Реформирование экономических, социально-политических и международных структур «капитализма начала XX века» (империализма) восстановило пошатнувшиеся основы формации, но частично изменило логику ее функционирования, ее социальный характер и ее границы. Все это — в направлении альтернативной модели развития.
50-60-е гг. стали временем экспансии и зрелости новой системы, демонстрации ее возможностей и преимуществ. Осью и каркасом ее технико-экономической парадигмы, базирующейся на дешевизне нефти, было стандартизированное (крупносерийное) производство и потребление товаров длительного пользования для большинства и для государства (вооружение), тейлористские принципы управления (вертикального, специализированного, иерархизированного). «Верхний этаж» производственной и надстроечной системы составляло национальное «государство всеобщего благосостояния», welfare (и «warfare») state, осуществлявшее достаточно широкое регулирование мощного олигополистического рынка...

Тенденции социальной и региональной (в рамках Центра системы) интеграции; рост и увеличивающаяся однородность потребления; социал-демократическое или социал-либеральное государство-гегемон; развитие и зрелость представительной демократии (ее «золотой век») и гражданского общества, массификация (и иерар- хизация) культуры — отражали растущий изоморфизм, структурную однородность новой системы...,2)              х
Фаза ее экспансии завершилась вместе с шестидесятыми годами. Уже в 1967— 1969 гг. обнаружились как признаки «гребня волны», так и процессы-предвестники приближающихся структурных конфликтов[266]).
Главным из них было падение нормы прибыли и качества технологических инноваций данного цикла, замедление роста производительности труда, первые симптомы кризиса в сфере международных финансов. Достаточно резко изменилась общественная атмосфера: стало очевидным отторжение некоторых основополагающих характеристик модели молодежью США и Европы, при одновременном обострении традиционных классовых конфликтов. По мере насыщения рынков, роста неиспользованных мощностей в традиционных и еще вчера новых отраслях производства усиливался поиск новых путей к поддержанию нормы прибыли. Важнейшими из них стали перемещение достигших зрелости отраслей и технологий из Центра — на Периферию и ускоренное развитие исследований в сфере новейших технологий, очаги и пророки (Н. Винер, К. Диболд) которых заявили о себе еще в начале 50-х гг., но которые не доказали пока своей общей экономической сверхэффективности («фаза ниш»)[267]).
1971-1973 гг. принесли конец бреттон-вудсской системы, первый нефтяной кризис (и экстраординарный финансово-экономический кризис глобального масштаба) и самый глубокий — за последние десятилетия — циклический кризис. Середина 70-х гг. — резкое сокращение инвестиций (особенно в энергетику!); массу избыточного капитала (евро- и нефтедоллары), частично рециклируемого в страны «третьего» и «второго» миров, и стремительный рост безработицы в Центре системы.
(По сути речь уже шла о кризисе «welfare state»). Одновременно поражение США во Вьетнаме (а впоследствии — и иранская революция) закрыли традиционный, «империалистический» путь решения встававшей в полный рост проблемы ресурсов.
В этой-то, уже перезревшей (для решающего сдвига) ситуации и приходит «момент истины», перерыва постепенности: резкое удешевление и массовое, «всеотра- слевое» внедрение микропроцессоров[268]) обозначило начавшуюся смену «ключевого фактора» экономики — и раздвоение технико-экономической парадигмы в целом. Смену «здравого смысла» — инноваций, производства, распределения, все более основывавшегося отныне не на массовости, унификации, централизации и верти- кализации управления, на национальном государственном регулировании и т. п., а на диверсификации, фрагментации, гибкости, разнообразии, постоянстве технологических и управленческих сдвигов, на горизонтальных (сетевых) связях и резком усилении контрольно-распределительной роли глобализированного рынка.

На синусоидах кондратьевских циклов все это соответствовало «нисходящей ветви» прежней системы («ГМК», «капитализма середины XX века» и т. д.) — и круто восходящей ветви нового технологического макроцикла, новой ТЭП: от «школы» (70-х гг.) — к «университету». О том, что дело обстояло именно так, о том, насколько далеко зашла трансформация «парадигмы дешевой энергии» и «здравого смысла» прежней системы, свидетельствовали и достаточно спокойная реакция «Севера» на второй нефтяной кризис (1979) и «национализацию нефтедобычи», и начавшееся на стыке десятилетий глобальное идейно-политическое наступление справа (неолиберализм, неоконсерватизм)... Новое в кризисе
Уже к середине 80-х гг. топологическое и сущностное сходство происходившего с исторической ситуацией 1929-1945 гг. стало очевидным. Но не менее явным стало иное: второй системный кризис XX века не воспроизводит — во всяком случае вокруг своей «колыбели» (центр системы) — апокалиптические картины полувековой давности.
Формула Шумпетера («творческое разрушение»), китайское определение кризиса через два иероглифа, обозначающих «опасность» и «возможность», оказались разделенными в пространстве, а не только (и не столько) во времени. «Творчество нового» (см. выше), реализованные возможности на этот раз сосредоточились в Центре системы, а полюсом «опасностей и разрушения» стали зоны Полуперифе- рии — капиталистической (Латинская Америка 80-х гг.) и альтернативной. Ситуация в этом плане оказалась развернутой на 180° по сравнению с 1930-ми гг. (СССР) и 1940-ми гг. (Латинская Америка). Как падение производства, инвестиций и т.д., так и рост безработицы, социальные, политические и военные потрясения в «Большом центре» (США, Западная Европа, Япония) оказались несравненно меньшими, чем пятьдесят лет назад. Напротив, трансляция кризиса на Латинскую Америку и, особенно, на Евразию и Центральную Европу привела к неизмеримо ббльшим разрушениям в экономике и — с обратным политико-идеологическим вектором (антиавторитарным и антиэтатистским) — в сфере политики...
Начавшаяся четверть века назад «стадия перехода» и сегодня далека от своего завершения. Неясно, в частности, пройдены ли уже решающие рубежи ее кризисной фазы (даже в центре системы).
О продолжающейся структурной нестабильности глобальной историко-экономической ситуации с наибольшей очевидностью свидетельствуют финансовые кризисы, сотрясающие в последние годы традиционную и новую Полупериферии системы. Более глубоким и важным признаком незавершенности фазы — и стадии перехода в целом — выступает несоответствие (разрыв?) между высокими темпами технологической инновации — и традиционными совокупными показателями экономического развития (начиная с темпов роста ВВП и занятости). Но главным системным изъяном исторической ситуации выступает отсутствие качественных (и проецируемых на весь последующий исторический период) сдвигов в социально-институциональной сфере; сдвигов, сравнимых с теми, которые обеспечили в 30-40-х гг. кристаллизацию новой субформации и ее последовавшее развитие.
Сегодня об этом «изъяне», по-разному определяя его, о необходимости и срочности его преодоления уже заговорили во весь голос (Давосский форум 1999 г., дискуссия насчет поствашингтонского консенсуса и т.д.). И это логично: происходящее воспринимается как «задержка» развития; крепнет ощущение тревоги в связи с неопределенностью перспектив именно общественного развития; ощущение того, 20*
что в традиционном, «повторяющемся» механизме перехода — что-то разладилось или — изменилось.
Об одном из возможных «факторов задержки» имеет смысл сказать уже здесь. Существенной характеристикой большинства системных кризисов — и «мировых», и, особенно, «региональных», периферийных — было возникновение ситуации альтернативности (исхода кризиса и последующего развития). На развилке объективно возможных исторических путей развертывалась борьба между различными проектами, тенденциями, вариантами и даже альтернативами выхода из кризиса. Происходившее, как правило, в рамках единого «пространства возможного», определяемого сложившейся новой ТЭП (в Центре) или императивами движения к ней (на Периферии), это противостояние социально-политических сил, представлявших различные тенденции развития, в конечном счете выступало как фактор ускорения процесса, особенно, его творческой фазы. Оно облегчало «базовой», системообразующей (в перспективе) тенденции преодоление «сопротивления среды», инерции; придавало побеждающему варианту развития оптимальную форму, ускоряло становление вокруг ТЭП новой системы — ее социально-институциональных, политических, культурно-идеологических «несущих конструкций», в наибольшей мере обеспечивающих жизнеспособность системы.
Примерами подобного «вклада» «иных» тенденций в равнодействующую пост- кризисного развития могут служить процессы либерализации/демократизации в Великобритании во второй половине XIX века и Западной Европе в целом после кризиса 1880-1890 гг.; складывание «welfare state» в Центре системы в ходе (США) и сразу же после завершения кризиса 1929-1945 гг. и др.
На этот раз ситуация выглядит — пока? — иначе. И в Центре, и, особенно, на Периферии. До сих пор в ходе нынешнего системного кризиса безальтернатив- ность (включающая в себя безвариантность), однолинейность развития доминирует) и на социальном, и на политическом, и — по существу — на идеологическом уровнях. И если в Центре системы эта однолинейность частично компенсировалась сопротивлением и/или инерцией глубоко укорененных элементов и блоков прежней социально-институциональной подсистемы, то на Полупериферии неограниченное воздействие фактора безальтернативности принимало зачастую тот характер «разрушения без созидания», о котором говорилось ранее. Между тем в XX веке — и в начале, и в середине его (вплоть до первой половины 80-х гг.) — именно общества капиталистической Полупериферии отличались наиболее высоким потенциалом альтернативности. Ныне же, вопреки определенным объективным (материальным?) предпосылкам и беспримерной остроте (или обострению) системных кризисов в Латинской Америке (80-е гг.), Центральной Европе (80-90-е гг.) и Евразии (80-е, 90-е гг., 2000 г.), историческое развитие — за пределами отдельных, ограниченных во времени и пространстве эпизодов — не выявило мало-мальски значимых тенденций реального развития (?), помимо господствующей, «неолиберальной»...
Не касаясь пока вопроса о причинах данной «новации», отметим, что, возможно, именно она стала одним из «векторов замедления» нынешнего перехода. «Слоновий срок беременности» общества (новой системой) в определенной мере связан с тем, что Фукуяма окрестил «концом истории», а спортсмены назвали бы «забегом одиночки».
Рассматриваемая проблема (растянутость и безальтернативность перехода) имеет и другой аспект. Доминирующий, неолиберальный проект (экономическая стратегия, социально-экономическая модель, соответствующая идеология) не создал вокруг себя — во всяком случае, на Периферии — «поля консенсуса», характерного для ведущих тенденций перехода в кризисах прошлого. Даже отсутствие альтернативных проектов не обеспечивает в большинстве «периферийных» случаев гегемонию проекта господствующего — ни среди масс большинства, ни в среде интеллигенции,
ни в сфере общественной мысли. Это опять-таки объясняет длительность (или тупи- ковость?) переходной ситуации — и снова ставит вопрос о причинах и последствиях безальтернативности (в условиях социальной малопривлекательности неолиберального проекта).
В ходе поисков ответа на эти — и смежные — вопросы, наряду с привычными отсылками к «банкротству социализма», «неумолимости императивов глобализации» или особому хитроумию и злокозненности неолибералов, возникают и иные решения проблемы. Наиболее частым, в принципе, верным, но сугубо предварительным — выступает объяснение всех новаций той ситуацией совпадения и наложения разнотипных кризисов, о которой уже шла речь. Другие решения исходят из принципиальных особенностей новой (микропроцессорно-информационной) парадигмы. Третьи — из особенностей самого перехода к системе, ядром которой эта парадигма является. (Схематически: неолиберальная безальтернативность перехода, стадии разрушения — и широчайшая альтернативность стадии посткризисного развития,6); неолиберальная гусеница может смениться как монстром общества социального апартеида, так и прекрасной бабочкой партиенпативно-демократических (социалистических) структур — модель альтернатив развития, визуально напоминающая фужер для шампанского[269]).
<< | >>
Источник: В. Г. Хорос, В. А. Красильщиков. Постиндустриальный мир и Россия.. 2001

Еще по теме Б. Системный кризис конца XX века:

  1. В.              Системный кризис конца XX века: воздействие на периферию
  2. Кода: интеллектуальная деморализация конца XX Века
  3. Глава 19 СИСТЕМНЫЙ КРИЗИС: ВСЕ ПРОТИВ ВСЕХ
  4. «Повесть временных лет» о Кирилле и Мефодии и о событиях конца IX—начала X века
  5. Русская армия конца XIX и Начала XX века. Ванновский, Драгомиров, Куропаткин
  6. Филогенетические системы конца XIX века. Разработка эколого-географического критерия
  7. Современный системный кризис мирового капитализма и его воздействие на общества Периферии (Латинская Америка)
  8. Сравнительный образ «учащего» церковноприходской и земской школ конца XIX века (по данным земской статистики) [160] Монякова О. А.
  9. Двойной смысл «конца истории» и постоянное присутствие конца
  10. ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС ИМПЕРИИ III ВЕКА Н.Э.
  11. «ИЛЛИРИЙСКИЕ» ИМПЕРАТОРЫ И РЕЗУЛЬТАТЫ «КРИЗИСА III ВЕКА»
  12. Сущность и значение социально-политического кризиса XVIII века
  13. Принцип системности Предпосылки системного подхода в психологии
  14. Кризис модели индустриального социализма как форма проявления всеобщего кризиса индустриализма
  15. Постановка проблемы кризиса в психологии От понятия кризиса к пониманию психологии как мультипарадигмальной науки