<<
>>

О. Н. Смолин Проблемы образования в России (беседа)


В. А. Красильщиков: Олег Николаевич, образование, как известно, является одним из важнейших факторов общественного развития в постиндустриальном мире в XXI веке. Между тем, в процессе так называемых реформ 90-х гг.
в России система образования понесла немалые потери. Не могли бы Вы обозначить основные проблемы, которые сейчас существуют в этой сфере?
О. Н. Смолин: Я хотел бы начать с того, что одним из многочисленных парадоксов нашей жизни является тот факт, что на словах все признают приоритетность образования, а на деле как только вчерашние интеллигенты попадают в высокие властные структуры, прежде всего правительственные и президентские, они мгновенно забывают о том, что говорили «в миру», будучи учеными. Недавно я перелистывал свои конспекты и, по иронии судьбы, нашел в журнале «Коммунист» за 1987 г. статью Егора Гайдара «Долгосрочные цели в экономике». В ней Егор Тимурович говорил о том, что в советский период отвлечение студентов на сельскохозяйственные работы будет еще многие годы сказываться на качестве нашего образования. Я улыбнулся про себя и с горькой иронией подумал: «Сколько же лет или десятилетий будут сказываться на качестве нашего образования последствия того, что у нас почему-то называется реформами, а на самом деле представляет собой революционное разрушение прежней системы?»
В. А. Красильщиков: И к чему приложил руку сам Егор Тимурович...
О. Я. Смолин: О том и речь. Но вернемся к нашей теме.
С моей точки зрения, перед современной российской системой образования стоят три основные проблемы.
Первая — проблема финансирования. Сколько бы мы ни говорили в последнее время о приоритете духа над материей — тоже модная концепция, — но без финансирования ни одна система образования в мире существовать не может. Это признано всеми учеными; кстати, тот же самый Гайдар ссылался на исследования Денисона, а можно было бы назвать и других зарубежных специалистов, которые говорят, что в долгосрочной перспективе именно инвестиции в образование определяют статус нации в мировом сообществе. Между тем, по нашим, весьма приблизительным оценкам, в России за прошедшее десятилетие годовые расходы на образование сократились не менее чем в 8 раз — подчеркиваю, не менее. Объясню логику расчетов. По оценкам Мирового банка, в 1970 г. в Советском Союзе на цели образования тратилось примерно 7 % ВВП. Это очень высокий показатель. Для сравнения: во многих развитых странах и сегодня на образование расходуется 5-6 % ВВП. Если учесть, что в середине 90-х гг. в России на цели образования стало тратиться примерно 3,4 % ВВП, по данным того же Банка, а сам ВВП у нас упал не менее чем в 2 раза, если, далее, учесть, что после августа 1998 г. курс доллара вырос более чем в 4-4,5 раза, а внутренние цены — в 2,5-3 раза, то получается, что расходы на образование в России реально сократились не менее чем в 8 раз.
Не могу не рассказать историю о том, как на заседании правительства 17 февраля 2000 г. обсуждалась российская Национальная доктрина образования. Когда со стороны Минфина и Минэкономики возникли вопросы, почему в национальную доктрину заложены такие «бешеные» показатели — к 2003 г. расходы на образование должны составить 7 % ВВП, откуда, дескать, такие утопические цифры, и что
в мире якобы нет такой другой страны, которая бы столько тратила на эти цели, в ответ председатель Комитета Госдумы по науке и образованию Иван Иванович Мельников мягко напомнил, что это те самые показатели, которые Советский Союз имел 30 лет назад, в «проклятую эпоху» так называемого застоя.
Путин отреагировал довольно своеобразно. Он сказал примерно следующее: «Вы, пожалуйста, об этом никому не рассказывайте, а то оказывается, что в качестве перспективы выдвигаются цели, которые когда-то уже были достигнуты». Но Минэкономики и Минфин все равно считают, что ориентиры крайне завышены, а сейчас, поскольку им поручено дорабатывать проект Национальной доктрины, я боюсь, с ним произойдет то, что происходило со многими нашими законами — произойдет так называемый секвестр, или, в просторечии, урезание, когда значительная часть важнейших идей этого документа будет просто-напросто из него вычищена.
Вторая проблема нашего образования, тесно связанная с финансированием, хотя и не только с ним, — это проблема неравенства прав граждан в области образования. Это очень острая проблема, на которую нам теперь указывают международные организации, — те самые, между прочим, которые рекомендовали нам всячески ускорять «реформы», как будто не понимая, что то, что в России называется реформами, вовсе не реформы, а разрушение прежней системы. Теперь же они удивляются последствиям так называемых реформ, в том числе в области образования.
В Законе об образовании записаны правильные положения относительно равенства прав граждан. Откроем 5-ю статью. В первом же пункте четко сказано, что Российская Федерация гарантирует право граждан на образование и равенство этих прав вне зависимости от пола, расы, национальности, имущественного положения, социальной принадлежности и многого другого. Но всеми ругаемый ныне классик (Маркс) был прав, когда в середине XIX века говорил, что право не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества. С помощью законов не удается заблокировать перенос в сферу образования того дикого неравенства, которое получила Россия в 90-е гг., хотя мы и стараемся делать все возможное для этого.
Кстати, специалисты Совета Европы и Европейской ассоциации образовательного права иногда упрекают нас: зачем вы прописываете особые условия поступления в образовательные учреждения для некоторых категорий? (А у нас, действительно, прописаны, например, особые условия для инвалидов I и II групп, для бывших военнослужащих и т. п.) Это нарушает равные права граждан в области образования. И нам довольно долго приходится объяснять, что, может быть, в Европе и существуют на деле более или менее равные права, у нас же приходится прибегать к принципу «привилегии во имя равенства», точнее, «привилегии во имя выравнивания шансов», чтобы хоть как-то подравнять реальные возможности людей получить образование в нашей стране.
Сегодня в России фактически проводятся два конкурса и существуют совершенно разные возможности получить образование для людей с большими доходами и для людей без каких-либо доходов. Совершенно не обязательно распределение способностей и интеллектуального потенциала у детей совпадает с распределением денег в кошельках их родителей, поэтому одна из наших главных задач в законодательстве, насколько позволяют условия — обеспечить большее равенство прав граждан в области образования. />Третья важнейшая проблема, которая стоит перед нашей системой образования, — это проблема ценностей. Что произошло, с моей точки зрения, в начале 90-х гг.? Как и положено в революционную эпоху, было произведено глобальное отрицание, в том числе и в идеологической области. Сначала был подвергнут, и даже не критике, а осмеянию, глумлению опыт советской эпохи, опыт, безусловно, весьма противоречивый. Ведь, как известно, у любого народа в революционный

период, преобладают две краски — красная и черная, о чем прекрасно знал еще Стендаль. Но в нашем случае один цвет совершенно забыли, и все превратилось в черное. При этом человек прежней эпохи был объявлен сначала homo soveti- cus’om, а потом «совком» и ему были приписаны всевозможные пороки. Между тем, сам изобретатель термина «homo soveticus» Александр Зиновьев позднее заявил, что как раз новейшие политические лидеры России 90-х гг. являются наихудшими представителями типа «homo soveticus». В связи с этим я бы напомнил еще одну формулу, которая мне очень нравится; она принадлежит Улофу Пальме. Он назвал «бунтом богатых» неоконсервативную волну на Западе. Нашу новейшую революцию с полным основанием можно было бы назвать бунтом будущих «новых русских».
В. А. Красильщиков: А также бунтом «совка» против взрастившей его советской системы...
О. Н. Смолин: Если уж мы об этом заговорили, в одной из моих книг я перефразировал известную идею Маркса по поводу революции 1848-1950 гг. в Европе; на новый манер она звучит примерно так: «Бюрократическая революция в России победила под крики объединенных бывших демократов и бывших партократов: “Долой бюрократию!”».
На самом деле так называемый «совок» был, конечно, человеком весьма своеобразным. Можно много смеяться по поводу его зашоренности и ограниченного взгляда на мир. Во многом это был человек традиционного общества, со всеми его плюсами и минусами, хотя плюсов было немало. Я бы напомнил слова Бориса Васильева, которого, кажется, трудно отнести к защитникам прошлого. На рубеже 80-90-х гг. он заявил, что в 30-х у нас в стране появилось поколение, о которое разбилась крупповская сталь.
Но корень проблемы, о которой здесь идет речь, лежит еще глубже. Объявив о разрыве с советской традицией, новейшие революционеры попытались порвать и с традицией досоветской, с более глубокой российской исторической традицией. Можно над ней отчасти и иронизировать, как когда-то над героями русской классической литературы иронизировал Владимир Набоков. Это традиция, согласно которой материальные блага, деньги хоть и важны, но не самое главное в жизни. Я бы назвал ее некоей неутилитарной ориентацией, характерной для нашей культуры. Возьмите самых разных людей: и западника Тургенева, и славянофила Достоевского, и Александра Пушкина, и Антона Чехова. Всех их объединяет эта самая неутилитарная жизненная ориентация их героев, то, что теперь модно называть духовностью. Взамен этой неутилитарной ориентации, которая отчасти связана с православием, нам стали предлагать даже не протестантскую этику в духе Макса Вебера, а известную формулу римского императора Веспасиана «деньги не пахнут». Все политики начали дружно утверждать, что чем больше ты успел утащить денег, тем ты более ценен для общества. А бывший президент России воспроизвел примитивный лозунг XVUI века «чем больше ты работаешь для себя, тем больше ты работаешь для страны». Что из этого получилось, мы прекрасно знаем. «Новые русские» прекрасно поработали для себя, но при этом страна получила нищее население.
Повторяю, в ходе так называемых реформ 90-х гг. была предпринята попытка разрыва с прежней системой ценностей, и не только советских, но и досоветских. Кстати, советская эпоха эту систему ценностей не разрушала, а пыталась, плохо ли, хорошо ли, ее наследовать.
В конце 90-х гг. попытались заняться поисками национальной идеи. Это, с моей точки зрения, неслучайно. Опыт показывает, что без какого-то продуктивного исторического мифа ни одна революция успешной не была. Но наша «демократическая» революция так и не смогла создать продуктивного исторического мифа, потому что сочетать «дикий», «бандитский» капитализм с пропагандой духовных ценностей совершенно невозможно.

Возвращаясь к разговору о Национальной доктрине образования, хочу сказать, что, может быть, впервые мы пытаемся в ней более или менее внятно прописать (правда, не уверен, что это не будет оттуда вычищено), что система образования должна формировать гражданина, патриота своего Отечества; человека, способного жить в условиях демократического общества, и т. д. Это — некая попытка соединения демократии — опять же в нормальном, нероссийском смысле этого слова (как известно, у нас слово «демократ» приобрело совершенно определенный ругательный оттенок, как и слово «реформатор»; недаром на КВ Не один студент спрашивает другого: «Скажи, твой дед был реформатором?» — «Да, воровал!» — отвечает тот) с ценностями патриотическими, гражданскими, государственническими.
Таковы три главные проблемы, которые, на мой взгляд, стоят перед нынешней системой образования. Можно сказать, что эти проблемы, как и причины кризиса системы образования в России, лежат в основном вне сферы образования, поэтому российскую систему образования исключительно ее собственными средствами спасти невозможно. Для этого требуется, по моему глубокому убеждению, принципиальное изменение курса всей экономической, социальной и информационной политики.
В. А. Красильщиков'. Мы уже говорили о катастрофическом сокращении расходов на образование. Известно также, что выделение средств на школьное образование отдано на откуп местным властям. Учителя и преподаватели получают гроши. Как быть, по Вашему мнению, в этой ситуации — расширять платное образование? Или искать какие-то другие источники доходов?
О. Н. Смолин: Начну опять же с парадокса. Он заключается, на мой взгляд, в том, что в финансовом отношении система образования пострадала больше многих других социальных институтов, а степень ее разрушения значительно меньше и, соответственно, уровень ее сохранности значительно больше, чем многих других сфер. Чем это объяснить? Есть, наверное, несколько факторов. Один из них заключается в особом составе наших педагогических кадров, в их подвижничестве. Второй — в том, что очень многие родители понимают важность образования. Кстати, мы часто наблюдаем очень интересные результаты опросов: когда социологи пытаются выстроить систему ценностей и приоритетов общественного сознания, то образование занимает среди них 10-е—12-е место, после многих-многих других. Когда же вопрос формулируется по-другому: «Как Вы оцениваете важность образования своего ребенка?», тогда образование, как правило, попадает в «тройку» наиболее важных жизненных приоритетов.
Действительно, произошло, пожалуй, большее сокращение уровня оплаты труда в сфере образования, чем во многих других сферах экономики и общественной жизни. Назову некоторые цифры. По моим прикидкам, цены за десятилетие выросли не меньше чем в 20 тысяч раз (с учетом деноминации — в 20 раз). Соответственно, заработная плата начинающего советского учителя — 100 руб. — сейчас должна была бы составлять 2000 руб., тогда как начинающий учитель сейчас получает всего 280-300. Я не беру Москву, Петербург, некоторые другие регионы, где местные власти устанавливают надбавки, я беру стандартную заработную плату. Следовательно, оплата начинающего учителя сократилась в 7 или более чем в 7 раз, заработная плата профессора — по крайней мере, в 4-5 раз. Кстати, если взять статистику оплаты труда профессиональных отрядов, то обычно оказывается, что 5-е место снизу занимают медики, 4-е снизу — работники науки, 3-е снизу — работники образования, 2-е снизу — работники культуры и 1-е снизу — работники сельского хозяйства.
Возникает вопрос: «что делать?». В России уже произошло значительное расширение системы платного образования, причем часто вопреки концепции Закона об образовании. Концепция этого закона сводится к тому, что платное образование
в России возможно и в государственных, и в негосударственных учебных заведениях, но лишь в качестве дополнения к образованию бесплатному, а не взамен его. На практике же мы часто наблюдаем, как платные образовательные услуги вытесняют бесплатные.
Однозначно оценить эту ситуацию невозможно. Если бы вообще не было платного образования, мы бы резко сократили количество студентов. В советский период, в 1980 г., на каждые 10 тысяч человек населения в Российской Федерации приходилось 220 студентов. В начале 90-х гг. — 171 студент. Сейчас — около 180 студентов на бесплатной основе, но общее количество студентов на 10 тысяч человек уже приближается к 280. Что хуже: оставить 180, но только «бесплатников», или дать возможность другим получать платное образование? Это вопрос из серии «что лучше отрезать — левую руку или правую ногу?»
В любом случае дальше расширять платное образование в России, с нашей точки зрения, почти невозможно, потому что за это образование просто некому платить. Социальная стратификация в России качественно отлична от социальной стратификации в развитых индустриальных странах. Ведь в России максимум 5 % всего населения составляет высший класс, 15-20% — средний, а все остальные, по западным меркам, образуют низший класс. Заставлять в таких условиях платить за образование тех, кто не имеет доходов, а порой и не получает зарплату, — значит разрушать систему и еще более увеличивать социальное неравенство в этой области.
Нам постоянно говорят, что денег в стране нет, что надо жить по средствам (на самом деле тот, кто это говорит, имеет в виду, что надо жить вообще без средств), но мне представляется, что дело не в деньгах, а в политической воле и в курсе экономической политики. Приведу элементарный пример. Дополнительные доходы федерального бюджета только за февраль 2000 г. составили 10 млрд руб. Этого хватило бы для того, чтобы повысить заработную плату в сфере образования, минимум, в полтора раза. Но все эти деньги ушли на войну в Чечне.
Главное же, конечно, заключается в том, что при нынешнем экономическом курсе деньги на социальные нужды, в том числе и на образование, действительно найти достаточно сложно. Это связано с несколькими факторами, в том числе с резким сокращением бюджета в России. Известно, что наш бюджет, пересчитанный в доллары, меньше бюджета Греции или Финляндии, в 2 раза меньше бюджета Швеции и чуть ли не в 3 раза меньше бюджета Голландии. Весь федеральный бюджет образования в России сравним с бюджетом крупного американского университета. Возникает вопрос: что случилось с бюджетом, куда делись деньги в еще недавно — плохо ли, хорошо ли — второй промышленной державе мира? Ответ совершенно очевиден: это — прямые последствия курса революционного разрушения и полукриминального характера новейшей российской революции.
Приведу данные экспертов Центрального банка. В начале 1999 гг., при Е. М. Примакове, вывоз капитала из Российской Федерации составлял примерно 1 млрд долл. в месяц, т. е. 12 млрд долл. в год. Немало. Это более половины бюджета. Даже если бы эти деньги просто вращались в России, с них брали налоги, это позволило бы резко увеличить доходы бюджета. При В. В. Путине в конце 1999 г. эта цифра выросла до 2,9 млрд долл. в месяц, то есть почти в 3 раза. Если учесть, что примерно во столько же раз выросли цены на нефть (примерно с 9 до 28 долл. за баррель в конце г.), то легко понять, что большая часть тех денег, которые должны были поступить в бюджет от благоприятнейшей экономической конъюнктуры, просто-напросто ушла за границу. Я уж не говорю о приватизации, которая была проведена таким образом, что основная часть собственности досталась так называемым олигархам. Согласно докладу А. С. Куликова, в свое время озвученному средствами массовой информации, концентрация капитала и монополизация российской экономики оказались выше, чем в любой развитой стране, когда 7 финансово-промышленных
групп контролируют чуть ли не половину экономического потенциала. При таком экономическом курсе реально изменить политику в отношении образования крайне трудно, если вообще возможно.
Правда, с моей точки зрения, и сейчас для образования можно сделать довольно много, но это требует политической воли. Прежде всего государство должно служить своим гражданам, а не олигархам, которые оплачивают президентские выборы, а потом требуют, чтобы с ними рассчитались.
В. А. Красильщиков: Сейчас получили распространение различные формы элитарного образования — лицеи, гимназии, специальные колледжи и пр. Как Вы относитесь к этим формам? Не противоречат ли они демократическому принципу равных возможностей? Или сейчас, на фоне общей бедности, это способ хоть как-то, частично поддержать высокий уровень обучения?
О. Н. Смолин: Смотря как понимать элитарное образование. Кстати, начитавшись книг про Британию, я был уверен, что чуть ли не самое высокое качество образования дает Итон. А когда я оказался в Британии, британцы же уверяли меня, что Итон — это элитарная школа в том смысле, что туда поступают дети самых богатых родителей, но он дает далеко не самое качественное образование в Великобритании. Для меня это, честно говоря, было открытием.
Другими словами, если речь идет об элитарных школах, отдельных школах для богатых, о своеобразном социальном апартеиде, я, естественно, категорически против этого со всех точек зрения, кстати, и с точки зрения отдаленных политических последствий для самих богатых. Формирование закрытых, замкнутых политических элит, как известно, — это путь к дальнейшей социальной конфликтности и разложению самих элит. Если же речь идет о возможности создания элитарных школ в том смысле, что они будут давать особо высококачественное образование для одаренных детей, способных быстрее осваивать образовательные программы, будущих выдающихся математиков, музыкантов, я не считаю, что в этом есть какой-то грех. Напротив, эти традиции нашего образования надо, вне всякого сомнения, сохранять.
Кстати, есть и еще одна традиция. Например, в школу Щетинина специально не отбирают детей по способностям. Но там созданы условия, при которых каждый ребенок может все свои способности развивать. Это тоже своего рода элитарное образование, когда многие дети заканчивают школу за 7-8 лет, а к 17 годам нередко заканчивают и высшее учебное заведение, поступают во второе. Еще учась в школе, они, параллельно с обычными предметами, осваивают еще два полных цикла (помимо обычного школьного), один — это искусство: танцы, пение и т.д., а второй — это, так сказать, жизнеустройство, поскольку они занимаются во многом самообеспечением; все, что там построено, построено руками ребят и педагогов, кроме того, они работают в соседних хозяйствах на полях и делают еще многое другое. Это тоже своего рода элитарное образование, но оно никоим образом не противоречит демократическим принципам. Если угодно, я бы сказал так: я за то, чтобы каждый имел возможность получить элитарное образование, независимо от кошелька родителей. Вот мой принцип.
В. А. Красильщиков: В свое время советские учебники, особенно, конечно, по гуманитарным дисциплинам, были сильно идеологизированы. Теперь же наблюдается крен в другую сторону: для учебной литературы характерны эклектика, отсутствие концепции и системности, погоня за модными подходами. Как Вы оцениваете качество нынешней учебной литературы и в каком направлении имеет смысл улучшать ее?
О. Н. Смолин: Это очень серьезная проблема. Я, к сожалению, не готов оценить всю современную учебную литературу, поскольку читал только часть ее. На самом деле в начале 90-х гг. в России произошла не деидеологизация, а, скорее, реидеологизация, своего рода переидеологизация с обратным знаком. Методология «Краткого
36 Зак. 381

курса истории ВКП(б)» была воспроизведена в чистом виде, но с противоположной идеологической направленностью. Масса учебников, в том числе изданных под эгидой Фонда Сороса, выполняла совершенно определенные идеологические функции. Приведу один пример. Два моих знакомых (один из них — известный журналист, другой — известный историк, кстати, отнюдь не сталинистской, а, скорее, объективистской ориентации) пытались предложить проект учебника, описывающего советскую эпоху по принципу все того же красного и черного, где переплетались бы и великие достижения, и великие трагедии, и героическое, и трагическое, и смешное. И обратились к одному известному британскому экономисту и социологу с просьбой походатайствовать, поскольку он как раз входил в совет, который давал «добро» на издание учебников. На что этот ученый, который в свое время пытался пропагандировать нашим аграрникам Н. Кондратьева и А. Чаянова (а те ему говорили: «Нет, этих мы знать не хотим; даешь Маркса!»; а когда он позже говорил им о Марксе, они в одни голос требовали Н. Кондратьева и А. Чаянова), сказал авторам учебника: «Вы знаете, в ваших комиссиях сейчас царит такой пещерный антикоммунизм, что я ничего не могу сделать». А ведь речь шла просто об объективном издании!
Сейчас ситуация с публикацией учебников чуть-чуть улучшилась: стало меньше идеологии с обратным знаком, хотя, может быть, стало больше эклектики. Однако до сих пор к нам обращаются люди по поводу учебника новейшей истории Кредера. Некоторые областные законодательные собрания даже приняли решение приостановить использование этого учебника на своей территории. По поводу упомянутого учебника замечу: ни одна страна не воспитывает у своих детей пренебрежения к собственной истории. Когда я был в США (нас туда приглашали посмотреть американскую систему образования), нам дали экскурсоводов, кстати, весьма талантливых людей, которые всячески пропагандировали достижения американской истории. Мой друг, профессор истории, спросил одного экскурсовода: «Скажите, а вот если бы во время Гражданской войны XIX века победили не северяне, а южане, что бы Вы нам сейчас рассказывали?» В ответ последовало: «Хотите мое личное мнение? Историю пишут победители. Сейчас бы я Вам доказывал, что дело свободы, равенства и братства было делом южан».
Еще раз повторю: наша история ничуть не хуже, чем история любого другого народа. Да, в ней было много всего. И, тем не менее, это не повод унижать свое прошлое; надо уметь показывать собственную историю со всеми ее достижениями и проблемами. Ведь это — наша история, и другой не будет. А без уважения к минувшему прошлому нельзя построить никакого будущего.
Между прочим, Государственная Дума принимала специальное постановление по историческому образованию. К сожалению, оно до сих пор не выполнено. Но когда мы его принимали, часть средств массовой информации подняла страшный крик. «Вы хотите ввести новый “Краткий курс!”» — обвиняли депутатов. А мы отвечали: «Нет, мы как раз хотим его отменить». Это постановление содержит две ключевые позиции. Первая: создание межведомственной комиссии по историческому образованию с участием экспертов от Парламента, Правительства, Академии наук, Российской академии образования, которая, среди прочего, могла бы пересмотреть учебники по истории. Вторая ключевая позиция — это то, чего от нас требует большинство учителей: возврат к линейному принципу преподавания истории в школе. Если сейчас нам Министерство говорит, что 97 % детей в той или иной форме продолжают учиться после 9-го класса, зачем же нам стремиться закончить именно в этом классе все изучение истории? Детям в этом возрасте порой трудно понять особенности и сложности новейшего периода нашей истории, и они, как попугаи, повторяют то, что им говорят. Мы хогели, чтобы изучение наиболее сложных эпох приходилось на период большей взрослости школьников, когда они имеют больший жизненный опыт и способны с пониманием относиться к различ-

ным событиям. Да и качество освоения исторического материала в этом случае, как считает большинство методистов, было бы значительно выше.
Короче говоря, я считаю, что нам не нужны переидеологизированные учебники, но учебники не могут быть вообще без идеологии. А идеологией учебников по гуманитарным предметам должно быть уважение к своему Отечеству, к своей истории, к своей культуре. Патриотизм, но не квасной, а просвещенный. Я сейчас наблюдаю интересную вещь: в начале 90-х гг. очень быстро мимо меня «пробегали» бывшие идеологические работники, которые становились западниками. Сейчас, напротив, мимо меня с той же скоростью «пробегают» вчерашние западники, которые быстро становятся квасными патриотами. Ни того, ни другого нам не нужно. Нам нужно уважение к своему Отечеству, к своей истории, а вместе с тем и понимание наших проблем, умение смотреть в будущее и с уважением относиться к другим народам.
В. А. красильщиков: Олег Николаевич, в начале 2000 г. в Чили к власти пришел новый президент, социалист Рикардо Лагос, который одним из пунктов своей предвыборной программы записал переход от обязательного 9-летнего образования к обязательному 12-летнему. У нас же, наоборот, произошел отказ от обязательного4 полного среднего образования, оно было ограничено рамками 9-ти классов. Чем, по Вашему мнению, был вызван этот отказ?
О. Н. Смолин: Отказ от всеобщего среднего образования связан с несколькими причинами. Я перечислю их в порядке возрастания степени важности.
Первая причина, с моей точки зрения, это бюрократизация системы всеобщего среднего образования в советский период. Система требовала не того, чтобы ученик обязательно освоил программу среднего образования, а того, чтобы учитель ему за это обязательно поставил положительную оценку. Я сам из учительской семьи, и знаю, как учителям в тот период умные, но не желавшие заниматься ученики говорили прямо следующее: «Ну, уважаемая, мы с Вами винтики в одной системе, и Вы все равно тройку мне поставите». И как реакция на такое положение дел возникла вторая причина: сами учителя в массовом порядке на рубеже 80-90-х гг. требовали отказаться от обязательного среднего образования. Я встречался тогда с массой учителей, и эти настроения были, безусловно, господствующими. Потом, когда я общался с миссис Маргарет Ходж (долгое время она работала председателем парламентского комитета по образованию Палаты общин в Великобритании), она удивлялась, как могли учителя, у которых зарплата и рабочие места зависят от того, сколько лет учатся дети, требовать отказа от всеобщего среднего образования. И здесь мы переходим к третьей причине, которая объясняет очень многое. Это — одна из закономерностей революции — революционное отрицание. Если в советский период было обязательное среднее образование, значит, надо обязательно от него отказаться. Такова логика революционного маятника, вне зависимости от того, хорошо это или плохо. Парадокс заключается в том, что под лозунгом возвращения в цивилизацию на самом деле были приняты многочисленные решения, идущие вразрез с развитием цивилизации. И, надо заметить, ситуация «революционного сокрушения» сказалась и на первой редакции Закона об образовании. Давление со стороны педагогических работников в пользу отказа от обязательного среднего образования было очень сильным. Более того, даже сейчас, работая над национальной российской доктриной образования, мы до сих пор окончательно не решились вписать туда возвращение к обязательному среднему образованию. Педагогическая общественность еще не вполне созрела для того, чтобы это сделать. Хотя я лично к этому готов.
В. А. Красильщиков: Я думаю, помимо позиции педагогической общественности тут еще имел место определенный социальный заказ. Нашим правителям, всяким «новым русским», так называемым олигархам, слишком грамотные люди не нужны, ими труднее манипулировать.
36*

О. Н. Смолин: Это само собой разумеется. Но тогда, когда принималась первая редакция Закона об образовании, это еще не сказывалось. А вот когда в 1993 г. принималась Конституция, интересы новых хозяев жизни уже сказались достаточно четко. Между прочим, известная 43-я статья Конституции сформулирована, мягко выражаясь, весьма своеобразно, к тому же еще и неграмотно, а именно: она гарантирует гражданам право на бесплатное и общедоступное образование в детских садах и техникумах, но не гарантирует права на бесплатное и общедоступное полное среднее образование и начальное профессиональное образование (ПТУ), т. е. фактически она позволяет брать деньги за обучение в старших классах школы и ПТУ. С большим трудом во второй редакции Закона об образовании удалось исправить этот порок Конституции 93-го г. Во второй редакции закона записано право граждан на общедоступное и бесплатное полное среднее образование и на общедоступное и бесплатное начальное профессиональное образование. Общедоступность не означает обязательности, но означает, что всех детей, которые желают получить такое образование, государство обязано выучить.
В. А. Красильщиков: В России весьма долго сохранялись высокие стандарты преподавания. Достаточно вспомнить традиции земских школ, где обучение дополнялось незаурядным педагогическим мастерством. Сейчас в наших школах и учебных заведениях педагогическая культура крайне низка. Может быть, необходимо создавать специальные педагогические центры (на манер земских), которые могли бы распространять передовые формы обучения по всей стране?
О. Я. Смолин: В какой-то степени это делается. Существует сеть федеральных . экспериментальных образовательных площадок. У нас до сих пор сохранились передовые (в хорошем смысле), гуманные образовательные технологии. В наибольшей степени они получили развитие в конце 80-х гг., когда свободу уже дали, а деньги еще не отобрали.
В. А. Красильщиков: Я вообще-то считаю, что Россия могла бы торговать образовательными технологиями на мировом рынке интеллектуальных услуг.
О. Я. Смолин: Я тоже в этом совершенно уверен. У нас есть достаточно много педагогов-новаторов — и тот же Щетинин, и Шаталов со своими сторонниками, и Базарный, и многие другие. Я за то, чтобы создавались экспериментальные площадки, центры, где люди могли бы перенимать передовой опыт. Но я против того, чтобы его насильственно внедрять, потому что педагогическая технология — это технология настолько высокого уровня, что правильно воспроизвести ее в большинстве случаев можно только сам педагог-инициатор. Как известно, даже ученики Макаренко нередко писали о том, что они, вроде бы, пытались делать все так же, как и учитель, а получался совсем другой эффект. У каждого мастера в искусстве свой стиль, и здесь, в принципе, имеет место то же самое. Поэтому знакомить людей с новым опытом, помогать им получать информацию об образовательных технологиях, чтобы педагоги могли выбрать то, что им ближе, или придумать что-то свое, — вне всякого сомнения, необходимо. Но внедрять их, как когда-то внедряли кукурузу, от Белого моря до Черного, нельзя.
В. А. Красильщиков: Сегодня в российских вузах получает распространение двухступенчатая система — бакалавриат и магистратура. По Вашему мнению, подобная реформа может способствовать повышению качества высшего образования? Или это одно из тех бесплодных заимствований, которые ничего хорошего нам не дадут и дать не могут?
О. Я Смолин: Ситуация непростая. Скажу откровенно, я не был поклонником бакалавризации и по этому поводу в свое время на одном из съездов ректоров даже вел жесткую дискуссию с тогдашним министром образования Владимиром Кинелевым. Я предполагал, что за бакалавризацией стоит все то же желание сэкономить деньги на системе образования. Тогдашние сотрудники Минобразования нам говорили, что
они хотят перевести 80 % студентов на бакалавриат, а других сделать магистрами (процентов 10) или оставить в специалистах. Реально это, действительно, привело бы к экономии средств, но в конечном итоге могло бы привести и к понижению общего уровня образования наших.
В то же время я знаю, что есть такие специальности, которые можно освоить за 4 года. Я сам в свое время учился на историческом факультете 4 года и считаю, что мое историческое образование было вполне качественным для того времени. Закон устанавливает, что программа высшего профессионального образования может выполняться как непрерывно, так и по ступеням, то есть самим вузам дано право сохранять традиционную для нас систему образования или переходить на так называемое многоуровневое, точнее, многоступенчатое образование. Многие сначала активно внедряли у себя бакалавриат, а потом передумали. В некоторых вузах эта система прижилась, но многие и отказались от нее, потому что обнаружили, что за бакалавризацией стоит резкое сокращение и часов для преподавателей, и качества подготовки выпускников, и многое другое, чего лучше было бы избежать. Сейчас я слышу, что часть работников Министерства образования опять начинает поднимать вопрос об обязательной бакалавризации для подавляющего числа наших вузов. Однако, с моей точки зрения, образование — сфера высоко инерционная, достаточно устойчивая, поэтому в ней не надо предпринимать никаких радикальных революций.
Мы собираемся готовить новую редакцию Закона о высшем образовании, и нам придется вернуться к вопросу о бакалавриате и магистратуре. И, видимо, в тех случаях, когда магистратура способствует повышению качества подготовки специалистов, идею ее введения нужно поддерживать. А в тех случаях, когда это приведет к понижению уровня образования, мы в меру возможности законодателей будем этому препятствовать.
В. А. Красильщиков: Как известно, у нас в стране наука в высших учебных заведениях долгое время в целом уступала уровню научных исследований в академической среде. Сейчас ее положение зачастую стало еще печальнее, чем в Академии наук. Однако без развития научных исследований не может быть и качественного преподавания. Как Вы представляете себе пути интеграции науки и образования, кстати, не только высшего, но и среднего?
О. Я. Смолин: Считается, что расходы на науку в стране, если она претендует на высокий статус в мире, должны составлять не менее 2 % ВВП. В Российской Федерации есть разные данные о расходах на научные исследования; по некоторым данным, на них тратится 0,3 % ВВП.
В. А. Красильщиков: Это меньше, чем в Аргентине, Бразилии, Чили и многих других среднеразвитых странах, не говоря уже об Индии...
О. Я. Смолин: Да, мы все собирались перегонять Америку, и действительно перегнали, но по таким показателям, которым никто не завидует — вроде темпов роста преступности, наркомании, потребления спиртного надушу населения, уровня социального неравенства. Зато, так сказать, по положительным показателям — уровень жизни, индекс развития человеческого потенциала, расходы на науку и образование — теперь придется догонять Аргентину... Действительно, положение вузовской науки очень и очень сложное. Я бы выделил несколько аспектов этой проблемы.
Аспект первый — финансовый. За последние годы нам удалось осуществить некоторые положительные изменения в финансировании науки в высшей школе, правда, очень слабые. Например, введена также программа интеграции науки и высшего образования. Хотя правительство в 2000 г. в очередной раз практически не предусматривало выделить деньги по этой программе, нам удалось кое-что добавить на ее осуществление. Но это все равно очень мало по сравнению с реальными потребностями. И когда мы сейчас принимаем федеральную программу развития

образования в Российской Федерации — недавно в очередной раз она была принята после отклонения президентом, — мы стараемся изыскать дополнительные деньги на научные исследования и научное оборудование для вузов. Общее финансирование Федеральной программы в пределах 15 млрд рублей, в том числе на 2000 г. — 1,7 млрд руб.
Второй аспект — организационный. Мы считаем, что высшему образованию, как и образованию вообще, нужна, помимо всего прочего, еще и «свежая кровь». Очень полезно, когда крупные ученые, так же, как и известные политики, руководители и т.д., выступают с лекциями в учебных заведениях. И в тех случаях, когда возникает вопрос о ликвидации научных институтов, мы выступаем за то, чтобы они, вместо этого, интегрировались в учебно-научно-образовательные комплексы.
Наконец, третий аспект проблемы заключается в том, что в учебных заведениях надо учиться осваивать современные информационные технологии. Правительство Российской Федерации приняло решение о том, что 20 с лишним тысяч компьютеров из федеральных органов власти должны быть переданы в образовательные учреждения. Мы поддерживаем это решение. Правда, до сих пор (март 2000 г. — Примеч. ред.) еще ни одного не передали... Если будет проведена сколько-нибудь серьезная компьютеризация российской системы образования, то будет обеспечен доступ к новейшим информационным технологиям, это в какой-то степени позволит смягчить и проблему доступа к научной литературе. Ведь ни для кого не секрет, что научные журналы, в том числе иностранные, почти не выписываются. Но опять же все замыкается на главной проблеме: до тех пор, пока весь экономический курс будет направлен на превращение России в сырьевой придаток развитых стран, в науке и образовании ничего не изменится.
В. Л. Красильщиков: Через Ваши руки проходило все законотворчество по системе образования. Какие принятые законы Вы считаете наиболее важными и какие еще предстоит принять?
О. Н. Смолин: Я бы назвал несколько наиболее важных законов, принятие которых считаю нашей заслугой. Прежде всего, это Закон об образовании. Ключевая позиция этого базового закона — запрет приватизации в системе образования. Ведь мы уникальная страна, и в этой сфере тоже собирались идти своим путем. Хотя, насколько мне известно, массовая приватизация образования нигде не проводилась, даже в странах с так называемой переходной экономикой. В Чехии в какой-то степени осуществлялась реституция — часть бывших церковных школ вернули бывшим владельцам, но приватизации образования не было. А у нас намеревались ее провести. Когда я встречался с коллегами из других стран, они спрашивали меня, вытаращив глаза: «Зачем?» Про себя я думал: «Я бы объяснил вам, зачем, но вы не поймете». А все дело в том, что «новым русским» мало той собственности, которую они получили через ваучеры в производственной сфере. То же самое они хотели повторить и в сфере образования.
В Правительстве было подготовлено пять законопроектов и несколько проектов президентских указов, с помощью которых их инициаторы хотели добиться приватизации в сфере образования. И, может быть, главная заслуга законодателей в 90-е гг. состояла в том, что удалось воспрепятствовать этим проектам, которые привели бы к разрушению российской образовательной системы.
С помощью законодательства нам удалось остановить также организационные революции в системе образования и в основном сохранить процесс перемен в рамках реформ, без революционного разрушения. Но, конечно, нам не удалось остановить финансовое удушение системы образования. Здесь законодательство было бессильно, хотя все необходимые нормы в законах записаны.
Плохо ли, хорошо ли, но кое-что дал системе образования и Закон о высшем и послевузовском профессиональном образовании. Когда мы принимали этот за
кон, над нами смеялись. «Что вы там записали? Студенческая стипендия — две минимальные зарплаты в стране. Никогда этого не будет!» Но в 1999 г. это стало реальностью. Разумеется, студенческая стипендия все равно мала — 160 рублей. Но если бы не было закона, осталось бы 80, что примерно в 10 раз меньше, чем в советский период, поскольку 40-рублевая советская стипендия эквивалентна примерно нынешним 800 рублям.
Подобного закона нет по среднему профессиональному образованию, и стипендию студентам техникумов повысить не смогли. Мы хотели предусмотреть в бюджете г. ее повышение, и бюджет 2000 г. это позволял. Но правительство заявило нам: «Нет закона, и мы не имеем права; нас Счетная палата за это накажет». Мы говорим: «Как же накажет, когда мы запишем повышение в Законе о бюджете?» «Нет, если это не соответствует действующим федеральным законам, нас за это накажут». Этот спор прямо относится к вопросу о том, нужны законы или не нужны. Несмотря на то, что они у нас безобразно исполняются, их наличие позволяет хоть что-то сделать для системы образования.
Еще один закон, который я выделил бы особо — Федеральный закон «О сохранении статуса государственных и муниципальных образовательных учреждений и моратории на их приватизацию» (в просторечии — новая редакция закона о моратории). Когда мы запретили приватизацию образования, наша нежно любимая исполнительная власть пошла другим путем. Например, сначала детский сад закрывают, именно не приватизируют, а закрывают, ликвидируют, а потом имущество преспокойно распродается или передается кому-то другому — чиновникам, «новым русским» под офисы или кому-то еще. Удалось с большим трудом принять закон о моратории. Почему удалось? Потому что его подписали в апреле 1999 г., когда обсуждался вопрос об импичменте Б. Ельцина, и президентской администрации было не до законов.
Юридически этот закон, пожалуй, самый спорный из тех, которые мы принимали. В нем записано много интересных норм, и среди прочих есть одна, с нашей точки зрения, очень важная: ликвидировать любое образовательное учреждение можно только с согласия соответствующего органа законодательной власти или его профильного комитета. Предположим, Министерство образования хочет ликвидировать ПТУ в Омске, от которого я четыре раза избирался в парламент. Оно обязано получить согласие от Комитетов Государственной Думы и Совета Федерации. Без такого согласия ликвидировать нельзя. Захотели закрыть детский садик — спросите у городской Думы или совета, как бы он там ни назывался. Дадут «добро» — можно закрывать, нет — значит нельзя. А депутаты гораздо хуже дают согласие на такие непопулярные решения, чем просто чиновники. К сожалению, очень долго длилась процедура прохождения закона, но в конце концов он был принят. Теперь надо заставить тех, кому положено, исполнять этот закон.
Следующий закон, который мы считаем важным — Закон о пенсиях за выслугу лет. Он дает возможность педагогу, продолжая работать по специальности, получать пенсию. Сейчас начинается наступление на этот закон. Правительство внесло в Государственную Думу проект Закона об основах пенсионной системы, который фактически предлагает ликвидировать льготные пенсии, точнее, переложить их на профессиональные пенсионные фонды. Но железнодорожники, шахтеры или металлурги в состоянии, может быть, создать такие пенсионные фонды. Однако на какие деньги будут создавать их учителя или врачи, представить себе невозможно. Вот почему мы против проекта этого закона, внесенного правительством. Мы считаем, что сначала нужно создать профессиональные пенсионные фонды, а уже потом передавать им ответственность за пенсионное обеспечение.
Помимо названных законов, к нашим достижениям я бы отнес то, что когда президент Ельцин пытался лишить студентов права на отсрочку от военной службы,

нам удалось это право сохранить, хотя сделать это было очень не просто. Кроме того, ежегодно правительство пыталось отменить или сократить налоговые льготы для образовательных учреждений и научных организаций, хотя «внебюджетка» у многих образовательных учреждений составляет 40-50 % доходов. В основном нам удалось сохранить действующий налоговый режим, который позволяет не отбирать у учреждений науки и образования внебюджетные деньги. Я уж не говорю о том, что в каждый бюджет мы добавляли какие-то деньги на цели образования. Так, в бюджете 2000 г. впервые предусмотрены средства на книгоиздательскую продукцию для работников образовательных учреждений.
Что касается будущего, то у нас очень большие планы. Прежде всего, мы хотим принять те законы, которые отклонялись Ельциным. А им, что характерно, отклонялись почти все законы в области образования. Кстати, Закон о моратории — единственный, который был подписан с первого раза. Судите сами: Закон об образовании в первой редакции — вето президента, во второй редакции — два вето (а два вето — это революционная социопатия), Закон о высшем образовании — два вето президента, в том числе на согласованный текст. Закон о федеральном комплекте учебников — вето президента. Закон о государственной поддержке начального профессионального образования (в разных названиях) — два вето президента. Закон о специальном образовании (прежде всего детей-инвалидов) — два вето президента, в том числе на согласованный текст. Закон о порядке определения размеров средней ставки работников образования — два вето Совета Федерации и одно вето президента. И т.д. и т.д. Мы сейчас собираемся все эти законы снова представлять на рассмотрение Государственной Думы. Кроме того, мы хотим разработать целый блок законов отраслевого типа, которые должны дополнить Закон об образовании. Это — законы о дополнительном, об общем, о начальном профессиональном, о среднем профессиональном образовании.
Но самое главное сейчас — это российская Национальная доктрина образования. Мы были инициаторами ее проекта, работали над ним не один год, в том числе летом 1999 г. Правительство перехватило инициативу, и мы поначалу это приветствовали. Как говорят, сочтемся славою, когда дело будет сделано. Однако не могу исключить, что в результате такой инициативы доктрина будет выхолощена. Если это произойдет, мы в инициативном порядке будем вносить в Государственную Думу в виде проекта Закон о Национальной доктрине образования, которую мы разрабатывали с учетом предложений, высказанных учителями в процессе ее обсуждения.
Почему речь идет о доктрине? Дело в том, что она несколько выходит за рамки политики в области образования и касается образовательной политики в целом. В данном случае это не игра слов. Политика в области образования есть совокупность мер государства по отношению к образованию как к социальному институту. А образовательная политика — это не только политика в области образования, но еще и образовательные компоненты, и образовательное воздействие других направлений политики государства. Например, невозможно формировать нормальную систему ценностей в обществе, когда информационная политика насаждает безнравственность и антиинтеллектуализм, когда целенаправленно обесценивается интеллектуальный труд. Невозможно «сеять разумное, доброе, вечное», когда голодные преподаватели занимаются с голодными детьми.
Мы хотим использовать доктрину как рычаг; и, если удастся, найти точку опоры, с помощью этого рычага постараемся переломить ту тенденцию образовательной политики, которую мы наблюдали в 90-х гг., — тенденцию к обнищанию и разрушению сисгемы образования в России.
Доктрина сейчас для нас, по большому счету, самое важное. Хотя все зависит от общего социально-экономического курса руководства страны. Владимир Путин,

скорее всего, будет опираться на те силы, которые поддерживали и Ельцина. В результате мы получим правоавторитарный политический курс. Экономическая политика вряд ли существенно изменится. Намного больше денег в стране не станет, а те деньги, которые появятся, пойдут на силовые структуры. Социальных денег больше не будет, а политической свободы — меньше.
Тем не менее, мы будем делать все возможное в рамках бесправного или «полу- правного» парламента для того, чтобы защитить систему образования. Мы работаем в данном случае не только для работников образования, мы не просто лоббируем их интересы. Мы считаем, что образование — это чуть ли не единственная возможность сохранить наш шанс на так называемое опережающее развитие, на опережение в направлении постиндустриального или информационного общества, или общества знаний (в данном случае не говорю о различии между этими концепциями, но суть дела понятна). Если мы действительно хотим двигаться в направлении к постиндустриальной цивилизации, с разрушенным образованием делать это невозможно. И защищая систему образования, мы защищаем возможность для наших людей войти в достойное будущее.




<< | >>
Источник: В. Г. Хорос, В. А. Красильщиков. Постиндустриальный мир и Россия.. 2001

Еще по теме О. Н. Смолин Проблемы образования в России (беседа):

  1. СЕКЦИЯ II. РЕЛИГИОЗНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ В РОССИИ И ЗА РУБЕЖОМ: ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ, ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ
  2. Формирование религиозного образования в России: проблемы и противоречия Грошева Л. И.
  3. Наука в России: стратегический ресурс развития (беседа)
  4. СМОЛИН Иннокентий Семенович
  5. Профессионально-педагогическое образование в России
  6. Под редакцией 3. И. ВАСИЛЬЕВОЙ. ИСТОРИЯ ОБРАЗОВАНИЯ И ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ МЫСЛИ ЗА РУБЕЖОМ И В РОССИИ, 2006
  7. Как Вы оцениваете уровень современного социологического образования за рубежом и в России?
  8. Глава 3 Проблемы образования
  9. 3.Проблемы модернизации системы образования.
  10. И.Г. Фомичева. ФИЛОСОФИЯ ОБРАЗОВАНИЯ Некоторые подходы к проблеме, 2004
  11. ТЕМА 6 БЕЗДОМНОСТЬ В РОССИИ: ПРОБЛЕМЫ И РЕШЕНИЯ
  12. ПРОБЛЕМА СОДЕРЖАНИЯ НООСФЕРНОГО ОБРАЗОВАНИЯ И ВОСПИТАНИЯ Сташкевич О.Л.
  13. Начальное духовное образование в России: региональный опыт (вторая половина XIX — начало XX в.)[176] Пустовойт Ю. В., Красницкая Т. А.
  14. Проблемы правового обеспечения процессов интеграции науки и образования
  15. § 9. Проблемы формирования гражданского общества в России
  16. Тема 10. Система народного образования : историческая эволюция, проблемы реформирования.
  17. ТЕМА 5. ИСТОРИЯ XX ВЕКА. АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИОСОФИИ РОССИИ
  18. ЧАСТЬ I ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ И ДИСКУССИИ В ФИЛОСОФИИ РОССИИ КОНЦА XIX-XX в.