<<
>>

Согласен, обстановка во ВЦИОМ в те годы была именно такая. Теперь, пожалуйста, расскажи о своей работе.

Жизнь мою во ВЦИОМе можно разделить по времени на две неравные части. В первой жизни мы - я, Сергей Новиков и Екатерина Козеренко - под нежным, но твердым руководством Лены Петренко проектировали всесоюзную выборку, а точнее -

разные ее виды.

Но для этого надо было собрать статистические данные о жителях в разных типах населенных пунктов в стране: республиках, областях и районах. Да рассчитать квоты по полу и возрасту - а они везде разные. А Госкомстат данные свои публиковал в абсолютных величинах, и их надо было сложить для жителей в возрасте 18 лет и старше, и пересчитать в проценты, и привязать к конкретному региону, и согласовать с типом выборки и т.д., и т.п. Я до сих пор считаю, что в Европе эту работу делал бы институт человек из ста, вооруженных сотней же суперЭВМ в течение года-двух. А нас было только трое, как в песне поется. Но мы были молоды, весело злы, мы не знали, сколько для этой работы нужно европейцев, и сконструировали эту выборку в зверски короткие сроки.

Параллельно я, из личных побуждений, писал программу исследования религиозности общества. Программу эту, как и все прочие, долго и придирчиво обсуждали на методическом совете ВЦИОМа. Да, да, это были те времена, когда не строгали анкеты, как баклуши. Когда писался раздел “проблемная область”, а потом “гипотезы исследования”, а затем разделы “цель и задачи”, “объект и предмет исследования”, “география опроса”, “выборка и организация”, “операционализация основных понятий”, “аналитические задачи исследования” (не путать с “основными”), “научно-практические результаты” и много чего еще. И все это называлось “Программа исследования”.

Сегодня, когда лузгают опросы как семечки и проносятся сверхзвуковые проекты, я чувствую себя пилотом дореактив- ной авиации - скорости небольшие, зато не по приборам идем, а по смекалке да на честном слове. Вот примерно такая была первая жизнь.

А вторая началась в отделе организации исследований. Был отдел из пяти сотрудниц, все строгой ответственности и профессионалы. Я сказал: девочки (многие были старше и опытнее меня), тут не будет никаких начальников, у нас будет коллектив, где ответственность распадается на всех. Другое дело, говорю, что орать будут только на меня, - вот и вся разница между нами. На вас орать не будут, это я вам гарантирую. А в остальном у нас с вами абсолютно равные права, и если кто-то считает, что дело идет не так, братья и сестры, будем всегда все решать вместе.

И вот к нам приносят пачки анкет очередного исследования. Козеренко и Новиков, оставшиеся в отделе выборки, конструируют выборку для всего опроса и для каждого регионального отделения ВЦИОМа с городами, селами, квотами и инструкцией по ее реализации. А мы тем временем пакуем анкеты, пишем на посылках адреса и обматываем те посылки скотчем.

То были благословенные времена, когда самой скорой и дешевой почтой были поезда дальнего следования и почтальоны - проводницы вагонов. И вот посылались курьеры, увешанные посылками, на вокзалы к поездам - и ранним утром, и поздней ночью. Крайне важно было, чтобы они тут же отзвонились с вокзала (напомню, без мобильных жили) и прокричали в трубку номер поезда и вагона, да когда будет на месте, да как зовут проводницу.

И тут же сотрудница отдела организации садилась на телефон, часами дозванивалась в разные города и республики и сама уже выкрикивала в трубку заветное. Связь телефонная по межгороду в те годы напоминала кадры военного фильма: комбат ревет в полевую трубку что-то насчет снарядов, причем немец через поле его слышит, а на том конце провода - нет. Учтите, что некоторые поезда шли всего ночь (скажем, в Ленинград), поэтому оперативность была необходима.

Периодически посылки терялись, но когда в ту сторону - еще полбеды, а вот когда обратно, уже с бесценным, желанным, ожидаемым общественным мнением в каждой анкете - вот тогда беда. Чаще опаздывал курьер к поезду. Поезд отгоняли на запасные пути, и провинившийся лез в вокзальные “зады”, разыскивая пропавший поезд, а потом еще и искомый вагон - поезда имели вредную привычку менять номера вагонов на пересцепке. Тогда шли в ход особые приметы: толстая такая проводница, нос красный такой, Клава, в розовых гольфах. А Клава заперла вагон и пошла в город за колбасой (сама она из Ижевска, а там колбасы уже пять лет нема). И сидит на бревнышке курьер и ждет ее. И тащится она с пятью батонами “Любительской” и еще издали орет: “Вовремя приходить надо, вот жди теперь, пока с делами управлюсь!” Но главное - вот оно, общественное мнение - 150 анкет, бесценный груз. И отдел организации облегченно вздыхает в полном составе, а рядом так же вздыхает ответственный за проект социолог, которому, как только что выяснилось, без Удмуртии - смерть, и он уже почти готов был принять ее. И так. ну, не каждый день, но в неделю раз-другой - точно.

Были попытки усовершенствовать методу. Я сам искал свежие идеи, но все они разбивались о еще советский быт. Как-то Леденев, наш смекалистый завхоз, нарыл где-то ни много ни мало фельдъегерскую связь. Это было нечто! К нам в отдел входил гренадер метра два ростом, с непроницаемым рубленым ликом, в щегольской форме, оглушительно щелкал каблуками, отдавал мне честь (оторопевшему патлатому салаге) и вручал пакет с посылкой, за который я расписывался в ну очень солидной книжке. Или забирал пакеты у нас и увозил, как я узнал, на аэродром, где вручал под роспись лично командиру экипажа гражданского или даже военного борта. И тот брал этот секретный груз пустых анкет в кабину пилота и личной головой отвечал за него, до рулежной дорожки другого аэропорта, где его ждал такой же детина с таким же каменным ликом. Но эта райская жизнь длилась недолго, сейчас уже не помню почему. То ли затрещал наш бюджет “отправных” денег, то ли сама фельдъегерская служба, прознав, что она перевозит, послала нас куда подальше - правительственная почта, между прочим.

Как-то во ВЦИОМ пришел тихий изобретатель и принес черную коробочку с кнопками и лампочками. Он уверял, что в коробочку можно загнать немерянное количество ответов, если настроить ее должным образом. Собрался консилиум, и А. Ослон долго и недоверчиво вертел коробочку в руках. Та игриво подмигивала. В конце концов изобретателя выпроводили. Кстати, в те времена подобных визитеров было немало. Однажды у меня в кабинете появился взъерошенный тип и объявил, что создал систему, по которой можно прогнозировать все. Когда я ошеломленно спросил, кто его ко мне направил, он заговорщицки шепнул: “Просили не говорить”. И тут же развернул тетрадь, испещренную графиками и кривыми. Через десять минут я опомнился и сказал: “Вот что, я не по этому делу. Но в конце коридора налево сидит Рывкина - она специалист по прогнозам. Только не говорите, что я послал, у меня с ней напряженные отношения (ложь во спасение). Потом я узнал, что доверчивая Инна Владимировна вникала в его систему два часа и долго потом выясняла по ВЦИОМу, кто ей подсуропил “этого психа”.

Потянулись нервические будни, объем исследований возрастал, а нас больше не становилось, но мы матерели, обретали железную уверенность в себе. И когда нервический социолог- аналитик вбегал к нам с воплем: “Где мои анкеты? Где они?! Где?!!”, наша Лариса Дацко (или Вера Никитина, или Лейла Васильева, или Нелли Абдулхаерова), спокойно, тоном медсестры говорила: “Когда у нас сдача? Завтра в 12.00? Идите к себе, выпейте рюмочку. Завтра. Все. Будет”.

Это сейчас базы данных летят из города в город со скоростью Интернета, и операторы в Центре тихо матерятся по поводу качества ввода. И “перевзвешивают кривые массивы” лихой программой, прямой праправнучкой той первой, которую разработал когда-то на хилой ХТ Сергей Новиков.

Конечно, мы не только анкеты запечатывали в пакеты. Что- то писали, делали какой-то анализ, участвовали в бесконечных обсуждениях, сидели на семинарах, выезжали в города и республики. Короче, жили полной научно-практической жизнью.

Мы немного потеряли счет времени, по-моему, мы подходим к 1991 году - моменту создания ФОМа. Так?

Да, верно. Когда создавался ВЦИОМ, мы думали, что важнейшее дело делаем. Как же мы в демократической стране можем без общественного мнения? Сейчас все кинутся нас спрашивать - и мы всем все расскажем! И вот с этим ощущением я лично прожил где-то год-два. Потом мне начали закрадываться в голову нехорошие подозрения, что не все так просто. Почему-то не кидаются к нам особо. Пишем какие-то отчеты в ВЦСПС, а газеты нас мало печатают, боятся наши цифры печатать: это не будем, то будем.

А ФОМ был создан как некая коммерческая структура при ВЦИОМе - структуре государственной. Каким-то внутренним чутьем я понял, что это начало разделения. И написал тревожное письмо Татьяне Ивановне Заславской на десяти страницах. Потом все случилось, как я написал. Я считал, что разделение одного коллектива на две части, которые работают по совершенно разным основаниям, приведет к расколу сначала психологическому, потом творческому, а затем к расколу организационному. И пока не поздно надо дело это свернуть, надо создать другие формы - благо наш полуобщественный, полугосударственный статус это позволяет.

Ты помнишь реакцию Татьяны Ивановны?

Она согласилась с моими опасениями, но в тот момент она уже, видимо, какие-то шаги сделала, и обратно идти не могла, даже если бы очень захотела.

Между тем время шло - мы тогда уже жили на улице 25го Октября - я стал чувствовать, что ВЦИОМ начинает немножечко закисать. И теперь мне показалось, что одним из выходов может стать разделение научной части ВЦИОМа и организационной. Организационную часть лучше передать в Фонд и тем самым сделать ее коммерческой, а научную оставить как было. И на этом можно зарабатывать деньги. Я предложил такой вариант Леваде, который тогда уже был директором ВЦИОМа. Предложение не встретило понимания у Юрия Александровича.

А у меня нарастало ощущение, что ВЦИОМ как-то “заболачивается”. Что-то непонятное происходит, какая-то рутина идет. И когда А. Ослон начал кампанию за то самое отделение ФОМа от ВЦИОМа, я, не желая оставаться в болотистой местности, пошел с Сашей. Наш уход был оправдан, но, как и при любом разводе-раздоре, было в нем что-то нехорошее, как я сейчас помню.

Состоялось собрание, на котором я должен был выступить, - объявить о создании ФОМа с новым уставом. На это собрание пришел Левада. Когда я стал выступать, он поднял руку. Но я сказал: “Юрий Александрович, сейчас я сделаю заявление, потом дам слово всем желающим”. А заявление было такого рода, что, собственно, выступать-то после него было уже не нужно. Он резко встал и с несвойственной ему стремительностью вышел из зала. А у меня осталось чувство, что я что-то сделал нехорошо.

Много лет спустя я зашел во ВЦИОМ, который находился тогда возле театра Гоголя на Курской. Я шел по коридору и вдруг увидел маленький кабинетик с открытой дверью. Там дремал в кресле Левада, в своей обычной позе. Я зашел к нему, он меня встретил очень вежливо, сказал: “А, Михаил Аскольдович, присаживайтесь, садитесь.” И тогда я искренне попросил у него прощения за тот эпизод в своей биографии. И он, как мне показалось, с облегчением меня простил. Мы пожали друг другу руки. Левада отнесся ко мне милостиво и со снисхождением.

Ты оказался в ФОМе, так?

Да, и началась новая, другая жизнь.

В ФОМе я провел несколько крупных проектов, отозвавшихся в душе удовлетворением. Один из них был для банка “Менатеп”. Большое комплексное исследование, результаты которого я лично читал полтора часа принимавшему этот отчет Владиславу Суркову. Во время моего вдохновенного бубнения он сидел терпеливо и смотрел в окно. Когда я кончил, он спросил вежливо: “Это всё? - Всё,” - честно сказал я. И тут же был подписан акт о приеме работ.

Другой раз я сдавал какое-то исследование тоже еще молодому Чубайсу и тоже подпись на акте (чего ради все и совершалось) была скорой. Правда, Анатолий Борисович как-то хитро мне подмигнул и прошелся по поводу нашей объективности, на что я реагировал холодно и надменно.

Я ушел из ФОМа потому, что у меня наступил внутренний кризис. Но тут я хотел бы сделать небольшое отступление. Еще когда я пошел на кафедру социологии в университете, мне хотелось не просто щупать общество и смотреть на градусник. Тем более что, как мне казалось, отечественная социология так и не выработала свой язык - не просто научный, аналитический, а даже свой разговорный язык, она не научилась разговаривать с обществом. То есть первичный-то разговор, когда снимаешь информацию, - да, а когда она возвращается обществу в виде готового изделия, - нет. Получается как бы вещь в себе, черная дыра. Социология что-то потребляет, что- то всасывает в себя, а выпускает - разве что вечные наборы цифр с какими-то комментариями, что 28 процентов - это больше, чем 14. У меня все больше создавалось впечатление, что это просто потогонная работа по ощупыванию со всех сторон общества. Она может быть предметом чьих-то личных пристрастий, но при чем здесь наука-то? Я, наверное, не понимал, как и многие не понимали, что в 90-е годы невозможно было об обществе ничего толком понять, потому что как таковое оно еще не сложилось. И сейчас еще не очень, да. Поэтому тут, можно сказать, вся отечественная социология, оказались в заложниках у времени. Зато она все-таки за 90-е годы, как мне кажется, нарастила мышцы. Когда постоянно тренируешься, качаешься, левая рука - общественные опросы, правая рука - политические опросы, нога - маркетинговые опросы, какие-то группы мышц накачались.

Почему я потом из ФОМа ушел? Каждый месяц регулярно цифры, цифры, цифры идут, а ведь это - продукт скоропортящийся. И как ни призывали нас давайте создавать банки данных, а потом мы динамические ряды построим. что-то они не строятся.

Мне надоело печь эти блинчики, одни и те же. что-то во мне надломилось.

Я отправился на вольные хлеба, был страшным шакалом. Работал политтехнологом, черным пиарщиком, работал на выборах - на десяти кампаниях или даже больше - и нажрался этим делом по горло.

Может, чуть подробнее скажешь о том периоде? Мне не нужны явки, пароли...

Сначала я сидел, ничего не мог делать, ел два пакетика китайской лапши в день и курил “Приму” - на другое денег у меня не было. Принципиально сократил до минимума общение со всеми и ушел куда-то там в себя; я в то время был разведен.

И как-то мне звонит мой давний приятель, которого я давно не видел, и говорит: “Слушай, ты чем сейчас занимаешься?” Я говорю: “Сижу дома.” - “Ну, я понимаю, а вообще?” - “Я вообще сижу дома.” - “А, - говорит, - может, тебе будет интересна такая штука. Ты когда-нибудь занимался предвыборной психологией?” - “Да чем я только ни занимался”, - говорю я дипломатично. - “Ну, тогда... Тут выборы губернаторские - не хочешь заняться?” Мы поторговались - деньги были не маленькие, - и я согласился, хотя не представлял себе совершенно, что это такое. Приезжаю в город, мне говорят: ты будешь персоной нон грата, тебя никто не должен видеть в лицо, вообще. Так я стал черным пиарщиком.

Что это значит?

Я тоже не знал, что это такое. Нужно было распространять черные пиарные листовки. Мне дали пару наводок, потом я отрыл ребят - местных фашистов. Они потрясающие были. Во- первых, прекрасно организованы, во-вторых, обожают шпионские игры, во все это играют с наслаждением. Потом я от них отказался. Их фюрер был психом - он в ресторане устраивал мне встречи, выставлял охрану за две улицы. А они все бритые, их видно за три версты . Я говорю: “Знаешь что, с твоей конспирацией мы тут засыпемся”.

Потом я нашел ребят- спортсменов. Тоже очень дисциплинированные. Команда была - не помню, по какому виду спорта, - человек пятнадцать. Они у меня эти листовки и газеты проносили в городскую администрацию, во всех туалетах оставляли, во всех коридорах. Трамвай выходит из депо, толпа врывается в него - там уже на сиденьях разложены газетки. Во всех электричках, в троллейбусах.

Что за газетки-то?

Там была газетка вроде бы от лица нашего конкурента, но на самом деле составленная так, что все понимали, что он страшная сволочь. Что-то я сочинял, что-то мне из штаба присылали, уже сверстанное. Причем газеты печатались, конечно, не в этой области, а в соседней, потом конспиративными партизанскими дорогами. Сначала трейлер привозил на границу, там приезжали с моей стороны, я сам приезжал на трех “рафиках”, сгружали, а дальше это развозилось по разным городам.

И сколько лет ты так шакалил?

Это было где-то до 2001 года. Да, еще я был в Ингушетии, на Северном Кавказе ваххабитов видел. Они в машине приезжали и так оценивающе смотрели на меня: добыча я или не добыча? А меня охраняла целая гвардия. четыре автоматчика, все как полагается.

Но настал момент, когда - все, дальше этим уже нельзя заниматься. Потому что либо ты должен становиться законченной сволочью, либо надо уходить и отмываться после этого дела. Очень долго отмываться. Причем внутренне, что тяжелее, чем внешне. Это гнусные все вещи, очень гнусные.

И какой же общий вывод?

Я понял, что в России колоссальное количество честных, очень хороших людей. И очень бедных. Я подумал: Боже мой, если бы вот эти деньги, которые мы выкидываем на ветер, просто отдать людям. Ты не представляешь! Ты едешь, и дом стоит деревянный - он покосился не просто в сторону, но еще и назад. Он стоит, в двух плоскостях смещенный куда-то, а там светится огонь; двухэтажный барак; и дым идет, и люди там живут в нищете страшной. Но при этом почему-то совершенно нет никакого ощущения падения, конца - нет, нормально живут, работают, с хорошими лицами такими, с такими русскими мордами замечательными. И у меня появилась какая-то вера в эти замечательные, настоящие, спокойные и уверенные в себе лица. Что бы там ни происходило - выживем, ничего, и не такое бывало еще.

Пропустим описание нескольких лет твоей жизни, что-нибудь надо оставить для наших следующих бесед. Где ты сейчас работаешь? Чем занимаешься?

В 2004 году я начал работать в Институте общественного проектирования (ИнОПе) и снова оказался в непривычной для себя обстановке. К созданию его приложили умы многие достойные и известные ныне люди. Это научный институт нового типа. Он занимается не только настоящим, но и будущим России, но очень близким и обозримым. Специалисты института исходят из того, что страну ждет великое будущее, и заняты моделированием возможных сценариев как “светлого завтра”, так и другими, более грустными сценариями, где тень может найти на плетень. Но все же нас отличает социальный оптимизм, который институт пытается внушить не только российскому обществу, но и его политическим лидерам, зачастую забывающим о радужных общественных перспективах в угоду не менее радужным личным.

В советских научных институтах результат был необходим, но никого не интересовал. Мои отчеты никто не читал, но если они не сдавались в срок, громы обрушивались на мою голову. В российских компаниях, занимающихся исследованием общественного мнения, ситуация была иной. Там результат к сроку был важен, но зачастую не представлял собой ничего экстраординарного - ну, думают люди что-то, эти так, те иначе. Правда, в маркетинге подразумевались некие открытия, долженствовавшие поразить заказчика, - недаром же он отвалил свои кровные на фоне падения продаж. Но на моей памяти таковых не случалось. Как правило, клиент уходил даже более озадаченным, чем приходил.

В ИнОПе сроки - дело второе. Никого не интересует, что 37% - больше, чем 14%, и кому эти проценты принадлежат. Нужны инновации на уровне формул, описывающих законы бытия, и пока они не будут вырублены на скале, изволь пыжиться, а время подождет - истина важнее. Один концептуальный текст у нас писался более года, пока не приобрел окончательную форму.

Конечно, тут есть опасность наштамповать формул, да потом с ними и жить - не важно, что жизнь сложнее, да и формулы, как известно, описывают только алгебру, а не гармонию. Но новизна ощущений для меня была налицо, процесс открытий увлекал, тем более что вокруг собрались люди умные, пытливые, исповедующие принцип “по-малому - только кулак отшибешь”. Это и позволило провести крупномасштабное исследование “Стратификация современного российского общества”, которое потом обрело форму книги “Реальная Россия” (изд. “Эксперт”, Москва, 2005), а также ряд других проектов, часть которых, надеюсь, также выйдет в книжный свет.

Два слова о проекте “Реальная Россия”. Был проведен опрос 15 тысяч респондентов по репрезентативной общероссийской выборке. Такой объем выборки позволил делать серьезный анализ. Но основа этой работы - кластерный анализ по основным параметрам, формирующим общественную структуру, - материальное положение, образование и социальный статус. На выходе мы получили семь вполне внятных кластеров, которые в свою очередь дробились на одиннадцать подкласте- ров. Они и составили описание социальной пирамиды, то есть структуры современного российского общества. Параллельно были проанализированы такие параметры общества, как трудовые отношения, престиж профессий, семья, досуг, религия, национальный вопрос, идеология и т.д. Получилось, конечно, галопом по Европам, но лиха беда - начало. Книга вышла толстая, кило три весом, так что аргумент в споре серьезный.

Во ВЦИОМе ты начал заниматься изучением религии. Позже тебе удалось развить эти поиски?

Когда я начал заниматься изучением религии - сначала в советском, а потом в российском обществе, - я руководствовался следующими соображениями. Во-первых, мне как человеку православному и религиозному предмет был близок и интересен. Во-вторых, я всегда подозревал, что тысячелетняя традиция, жившая в душе народа, не может быть окончательно оккупирована одними старушками и что в условиях свободы должен начаться религиозный ренессанс. В-третьих, понятие “верующий” для меня всегда было весьма расплывчатым: я считал, что в нем существует много смысловых оттенков, а определить их можно с помощью инструмента массовых опросов. Чем я и занялся еще во ВЦИОМе, затем эпизодически - в ФОМе и, наконец, целенаправленно - в ИнОПе. Частично результаты этих почти двадцатилетних наблюдений вошли в книгу “Реальная Россия” и периодически появляются в журнале “Фома”, за что я очень благодарен его главному редактору Владимиру Ле- гойде, а также Владимиру Гурболикову - второму человеку в журнале, который терпеливо возится с моими небрежными текстами.

Мой вывод таков: ренессанс состоялся. Пусть это не пугает неверующих (а их у нас немало). Религиозные люди - люди не страшные, в лоб крестом никому не закатают, внешне такие же, как и все прочие, а что у них внутри - разговор особый.

Ты говоришь о ренессансе, некоторые социальные философы и социологи рассуждают об угрозе православного фундаментализма. Что ты думаешь по этому поводу?

Тут надо немного знать историю. Христианский фундаментализм уже давно состоялся. В России это произошло в период раскола православной Церкви и старообрядчества. И, заметь, никогда русское старообрядчество не шло ни против общества, ни против государства.

В Европе раскол произошел обратным образом - не во имя сохранения религиозных догм, но во имя их разрушения. И это тоже достояние истории. Теперь время фундаментализма переживает ислам, что естественно, поскольку и родилась эта религия на семь веков позднее христианства. Формы этого процесса хорошо известны и являются предметом тревоги всего верующего (и не очень) мира.

Сегодня русская вера ищет и исповедует толерантность, прекрасно понимая, что в условиях многонационального российского пространства и за пределами его договариваться можно, только смирив гордыню и объявив общий мир во имя спасения души всех народов и каждого в отдельности. Господь нас рассудит, а мы сегодня обязаны быть братьями и сестрами друг другу, невзирая ни на какие отличия, поскольку перед лицом Бога таковых нет.

Ты говорил, что жизнь твоих друзей-"поручиков" сложилась грустно, да и ты сам долго метался, искал свое и себя. За три десятка лет до вашей группы на факультете философии МГУ была другая блестящая четверка студентов: Грушин, Зиновьев, Мамардашвили и Щедровицкий. Их времена были покруче ваших и в студенческие годы, и в годы их молодости, но они, отталкиваясь от совсем уже ортодоксального марксизма, смогли найти свои пути. В чем дело? Мне кажется, что суть в среде, но мне интересен твой ответ.

Жизнь моя - не метание, а непрестанная борьба с ленью и нелюбопытством. А параллель твоя интересна - наши учителя отталкивались от ортодоксального марксизма, то есть имели неплохую пружину. Мы же, отринув марксизм изначально, отталкивались от пустоты, поскольку знали только, как не надо. Видимо, 60-е годы, при всей наивности платформы “исправленного” марксизма, были все же утверждающим временем. Мы формировались во времена отрицания. Но отрицание не может быть продуктивным, в нем нет цели, нет опоры, нет смысла. Конец 70-х был периодом некоего окостенения, но живая университетская атмосфера позволяла выживать. Когда же университет закончился, мы окунулись в безвременье, которое особенно тяжко людям амбициозным и эмоциональным. Конечно, просто было бы все спихнуть на среду (“заела”, мол!) - нет, и личной ответственности никто не отменял. Но все же мне мнится, что ни в одном другом послевоенном поколении не было столько “лишних людей”, как в нашем, “застойном”.

Гертруда Стайн ошиблась, назвав поколение Хэмингуэя потерянным. Не бывает лишних поколений.

Что тебя лично оттолкнуло от марксизма? Его материализм? Базировавшаяся на нем идеология, которая довела страну до 37-го года? Советский тоталитаризм? Я спрашиваю, потому что марксизм является одним из ведущих направлений мировой социологии.

Человек социальный - лишь следствие. Неужели должно думать, что поступки людей определяются их внешними критериями? Это и есть глубочайшее заблуждение марксизма. Я долго как социолог спрашивал людей о многом, до отупения всматривался в цифры ответов, пока как-то мне вдруг не открылось - ежели взять все, что мы наопросили, отжать жмых, выяснится, что мы имеем дело с очень умным и очень духовным народом. Я почувствовал, что, ей-богу, есть душа народная. Конечно, истерзанная, униженная, но потрясающе мудрая, добрая и вечная. Как сам Бог. И это мне дали именно сотни опросов, которые я наблюдал за четверть века своей социологической практики.

Несомненно, в этом обществе, как и в любом другом, есть свои законы развития. Но нельзя их измерить одними только социальными или экономическими факторами. Тут все устроено по-другому, гораздо более интересно и неожиданно. Нелепость марксизма - именно в его логике. Знаешь, вот все просчитал человек, все измерил - и вдруг шлепнулся. Лежит и удивляется: “Как это так? Я же все предвидел!”

Не все, милый. Кой-чего забыл.

Литература 1.

М.И. Илле: “За 10 лет “Телескоп” опубликовал не менее 500 статей не менее сотни авторов // Телескоп: журнал социологических и маркетинговых исследований. 2007. № 1. С. 2-7. unlv.edu/centers/cdclv/archives/Interviews/ille.html> 2.

Ю. Неймер: “Динамит в папильотках” // Телескоп: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев. 2006. № 3. С. 14-17. ^М;р:// www.unlv.edu/centers/cdclv/archives/Memoirs/neymer.html> 3.

Е. Петренко: “Социологический поворот в моей профессиональной жизни носил несколько мистический характер...” // Социальная реальность. 2007. № 2. С. 79-95. 4.

Капелюш Я.С. (1937-1990). Серия воспоминаний о Я.С. Капелюше // Телескоп: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев. 2005. №2. С. 13-21. 5.

Л.Г. Ионин: “Надо соглашаться с собственным выбором” // Телескоп: журнал социологических и маркетинговых исследований. 2007. № 3. С. 2-14. 6.

Т.И. Заславская: “Я с раннего детства знала, что наука - это самое интересное и достойное занятие” // Социологический журнал. 2007.

№ 3. 7.

Докторов Б. Б.А. Грушин. Четыре десятилетия изучения российского общественного мнения // Телескоп: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев. 2004. № 4. С. 2-13. 8.

Докторов Б. Жизнь в поисках “настоящей правды”. Заметки к биографии Ю.А. Левады // Социальная реальность. 2007. № 6. С. 67-81. Чирикова А. Е. - окончила психологический факультет МГУ, доктор социологических наук, главный научный сотрудник Института социологии РАН, Москва. Основные области исследования: региональные элиты, гендерный анализ лидерства в бизнесе и политике, социальная политика. Интервью состоялось в 2009-2010 годах.

Я не знаком лично с Аллой Евгеньевной Чириковой и на начало нашей беседы знал о ней лишь то, что она работала в Институте социологии РАН и была одним из ведущих российских специалистов в новой для страны области социологических исследований - региональная элита. Если бы после завершения интервью меня попросили кратко описать ее психологический портрет, я бы сказал: «Обязательность, ответственность и женственность».

Возможно, кто-то скажет, что еще не пришло время для анализа жизненных траекторий представителей этого поколения и сделанного ими в отечественной социологии. Я так не считаю. Во-первых, стаж работы в социологии каждого из них - четверть века или более, и есть все основания для обсуждения сделанного ими. Сегодня уже невозможно говорить о состоянии российской социологии и - тем более - о перспективах ее движения, не рассматривая вклад в нее ученых этой группы. Во-вторых, в рамках развиваемого мною поколенческого подхода к истории российской социологии эта профессионально-возрастная общность интересна и особенностями вхождения в социологию, и тематикой, разрабатываемой ею, и своим пониманием прошлого-настоящего нашей науки.

<< | >>
Источник: Докторов Б.З.. Современная российская социология: Историко-биографические поиски. В 3-х тт. Том 2: Беседы с социологами четырех поколений. - М.: ЦСПиМ. - 1343 с.. 2012

Еще по теме Согласен, обстановка во ВЦИОМ в те годы была именно такая. Теперь, пожалуйста, расскажи о своей работе.:

  1. Чем определялась количественная оценка? Почему у Вас была такая точка зрения?
  2. Ясно, народ прибывал. А что в те годы делал ВЦИОМ?
  3. Не встречались ли тебе работы по крупному российскому предпринимательству, выполненные еще в дореволюционное время? Если такие работы были, расскажи немного о них.
  4. Скажите, пожалуйста, насколько значимы 1950-80-е годы в Вашей профессиональной деятельности?
  5. Теперь переходим к Вашей работе над докторской диссертацией...
  6. Кто удовлетворен своей работой?
  7. ВЦИОМ и VP
  8. Перестройка. ВЦИОМ
  9. Боевая работа русских войск в Восточную войну (1853 - 1855 годы)
  10. Такая трудная любовь
  11. ВАС НЕ ПРОСЯТ - НЕ ЛЕЗЬТЕ. ПОЖАЛУЙСТА Принцип невмешательства и жизнь (психологический практикум)
  12. ИМЕННОИ УКАЗАТЕЛЬ
  13. А. Дарственный договор, а именно: 1)
  14. Почему именно сейчас?
  15. КТО ТАКАЯ ЛЕДИ ГОДИВА И КАК ОНА «ВЪЕХАЛА В ИСТОРИЮ»