<<
>>

§ 1.3. Инвариантный мотив памяти и вариации его воплощения в рассказе «Милая Шура»

Идейно-художественное своеобразие повествования Толстой, направленное на углубление изображаемой реальности и обнаружение в ней сущностных основ человеческого бытия, максимально ярко проявляется в мотиве памяти и комплексе мотивов, с ним связанных.
Мотив памяти во многих рассказах Толстой становится структурообразующим, художественно-значимым и обнаруживает свою динамику и вариативность. Память как процесс отображения, воссоздания жизни в рассказах писателя, с одной стороны, сплетается с мотивами запоминания и познания114, т.е. процессом непроизвольного первичного узнавания и понимания окружающего мира (например, в рассказах о детстве). С другой стороны, концепт памяти реализуется через мотив воспоминания, т.е. собирания и воскрешения прошедшей жизни героя. Подобно процессу «вторичного» познания, с иной временной и психологической позиции (преимущественно в рассказах, где главные герои взрослые или старики)115, герои Толстой либо вспоминают былое, либо рассказывают о нем. Мотив воспоминаний последовательно реализуется в рассказе «Милая Шура»116, в его образной системе, пространственно-временной и композиционной организации, в лексическом и синтаксическом строе. Г лавная героиня рассказа — старушка Александра Эрнестовна: «Ей 90 лет, подумала я. Но на 6 лет ошиблась» (с. 220)1. Первая встреча рассказчицы с героиней происходит на улице: «Чулки спущены, ноги — подворотней, черный костюмчик засален и протерт движется широким циркулем переставляя свои дореволюционные ноги»; «страшное бельишко»; «белая шляпа, побрякивающая мертвыми фруктами» (с. 220-221). Нелепая внешность героини дополняется несомненно привлекательными чертами — неслучайно рассказчица называет старушку милая: «она улыбается утру, улыбается мне» (с. 221). Кажется, ей присуща некая божественная озаренность. «Блаженно улыбаясь затуманенными от счастья глазами» (с. 221), идет Александра Эрнестовна по улице, подчиняя своему настроению саму природу: «розовое московское солнце солнечный воздух шпиль, голуби, ангелы » (с. 220). 1 ероиня 1олстой абсолютно одинока: детей у нее нет, мужья умерли, «одна на свете, а так хочется поболтать» (с. 223). Мотив одиночества в рассказе неразрывно связан с мотивом чуждости персонажа внешнему миру. Героиня рассказа находится будто «вне мира», становится помехой окружающим. В кинотеатре к ней обращаются: «Снимите шляпу, бабуля! ничего же не видно!» (с. 221). Единственным посредником героини в общении с внешним миром становится автор-рассказчик: «Она закрутилась в потоке огнедышащих машин , заметалась, теряя направление, вцепилась в мою руку и выплыла на спасительный берег» (с. 222). Заданная автором антиномия метафоричных образов реки и берега рождает ряд устойчивых мотивных оппозиций: движения и покоя (застоя), стрелы времени и круга времени, потока воспоминаний и забвения, в конечном итоге — жизни и смерти, особо значимых для понимания художественной идеи рассказа. Дом Александры Эрнестовны — «коммунальное убежище Две крошечные комнатки, лепной высокий потолок» (выд. мной. — Е. Б., с. 222) — представляет собой не только пространственное убежище героини, но и 117 хранилище ее памяти, воспоминаний о молодости. Семантическая емкость концепта дом (убежище, хранилище) порождает ассоциативный ряд: дом — воспоминания — память — сознание — душа.
Комнатное пространство героини, отгороженное «дремучим разбойным лесом» (с. 226), запертое «готическими дверными створками» (с. 228)118, становится метафорическим воплощением сужающегося сознания героини, одолеваемого забвением. Образ-метафора бесконечно длинного «коридорного туннеля» (c. 226), по которому «надо идти далеко, в другой город», где по пути «двадцать три соседа молчат за дверьми», а в конце «огонек» (с. 226) сродни процессу долгого жизненного пути героини, где каждое воспоминание и событие живет по соседству с другим. Мотив памяти охватывает все повествование и определяет хронотоп рассказа. Воспоминания помогают преодолеть линейность реального времени и погрузиться во время круговое, «слепое» время (с. 233), время памяти, где неразрывно и хаотично связаны прошлое, настоящее и даже будущее. Память у Толстой уподобляется неподвижной «тонкой паутине» (с. 226), покрывающей живые воспоминания героини. Мотив воспоминаний в рассказе Толстой воплощает идею неуничтожимости прошлого, поскольку прошлое — это не безвозвратно ушедшее время, а существующая рядом иная реальность, на «другом берегу», куда нужно лишь «зашифрованный пропуск», «билет на тот берег» (с. 225). Прошлое в рассказе оказывается многослойным и неравнозначным. Самое яркое, объемное, проходящее красной нитью в рассказе воспоминание — Иван Николаевич, молодой, «настойчивый, но небогатый» (с. 226), зовущий на юг, в Крым. Его образ «стиснут в альбоме» (с. 222), «застыл» вместе с тем временем: не прошлым, не будущим, а вечным настоящим: «Вот он — рядом, — руку протяни! Вот, возьми его в руки вот он чуть пожелтевший Николай Иванович!» (с. 229). О «настоящем» времени прошлого свидетельствуют формы глаголов, используемые при описании Ивана Николаевича: «ждет, бегает как тигр» (с. 225). «Он ничего не знает, ничего не замечает, он ждет, время сбилось с пути» (с. 233). Настоящее время и несовершенный вид глаголов указывают на повторяющиеся, одни и те же действия, предполагающие «синхронную позицию» рассказчика- наблюдателя и описываемых событий. Грамматические формы обнаруживают невозможность для героини забыть Ивана Николаевича. В сотворении и воскрешении образа Ивана Николаевича в рассказе участвуют множество прямых и косвенных незабываемых деталей, эмоциональных оттенков: белый китель, голубые небеса, райский берег Крыма, одуванчики, сирень, ласковый песочек, ощущение близкого счастья119 120. В воспоминании героини важным оказывается каждый штрих, мельчайшая подробность, которые в совокупности создают образ вечности, бессмертия мечты, счастья. Менее значительны, но насыщенны и емки в рассказе описания веселой, роскошной жизни с первым и вторым мужем: «Первый был адвокат. Знаменитый. Очень хорошо жили » (с. 223); второй — «Известный врач. Знаменитые гости. Цветы. Всегда веселье » (c. 224). Чувственным переживанием наполнено и воспоминание о молодом, «коварном» скрипаче, влюбленном в Александру Эрнестовну (с. 223) . Другие воспоминания (скорее припоминания) почти не важны для героини или вообще забыты ею, что отражается в лексико-синтаксических конструкциях. Так, третий муж характеризуется как «не очень» (с. 223): «не очень удачный выбор» (с. 222) и др. О бывшей подруге Елизавете Осиповне, которой «давно нет на свете» (с. 227), героиня совсем забыла. Память героини избирательна: она хочет помнить о счастливых днях, но сознательно опускает плохое — «не помню» (с. 234); «забыла» (с. 227); «забытые знаки» (с. 231)121 122. Мотив памяти у Толстой многослоен: одна фраза-воспоминание словно «вкладывается» в другую. Благодаря графическому тире («—») героиня (и автор) словно устанавливает или изымает реальные связи, приоткрывая причудливость процесса воспоминания: «Устрицы — очень дорого...» (с. 223); «Потом уж он — с горя — женился на какой-то — так, ничего особенного» (с. 224); «Он погиб в девятнадцатом году — зарезали в подворотне» (с. 223) и др. Постоянные повторения одинаковых лексических и синтаксических конструкций знаменуют некий возврат к началу повествования или затормаживают динамику действия, приостанавливаясь и открывая простор воспоминаниям: «Три мужа, знаете? И Иван Николаевич, он звал, но » (с. 223), и снова: «У меня было три мужа, знаете?» (с. 223), или «Еще чаю? Метель Еще чаю?» (с. 232). В сюжете рассказа значимым оказывается не только непосредственное содержание воспоминаний, но и способы их представления. Метафоричными отпечатками, следами воспоминаний (памяти) в рассказе становятся материальные предметы, наполняющие комнату героини. Каждая вещь здесь живет «в унисон» со свой владелицей, являясь зеркальным отражением характера и образа героини: «на отставших обоях улыбается, задумывается, капризничает [снова настоящее глагольное время соединяет здесь и тогда] (выд. мной. — Е. Б.) упоительная красавица — Милая Шура. И в шляпе, и без шляпы, и с распущенными волосами» (с. 222); «Вот это — я. Это — тоже я» (с. 223). Всё, что наполняет две комнатки героини: фотографии, письма, портреты, «безделушки» (с. 222) и проч. — оживает и по-своему рассказывает о происходивших когда-то событиях в жизни героини: «улыбается бравый Иван Николаевич» (с. 229); «платья поджали колени , купальные костюмы ждут своего часа, зажмурились, предвкушая...» (с. 230); «вот он, билет пропуск туда, на тот берег» (с. 231, везде выд. мной. — Е. Б.) и т.д. Память словно персонифицируется, выступает как нечто живое, одушевленное, которое ждет, предвкушает. Возникающий в начале рассказа метафорический образ шляпы героини: «Четыре времени года — бульденежи, ландыши, черешня, барбарис — свились на светлом соломенном блюде» (с. 220) — не только задает цикличность в развитии сюжета, связанного с временами года , но и рассказывает историю своей хозяйки. «На четыре времени года раскладывается человеческая жизнь» (с. 220), так и жизнь Александры Эрнестовны можно распределить по временам года. Каждая пора ассоциируется с одним из её мужей. Как три времени года они проходят через рассказ: «Лето. Осень. Зима?» (с. 225). Только весна выделяется тремя восклицательными знаками: «Весна!!!» (с. 225). Эта единственная пора, которая для Александры Эрнестовны воплощает мечту, пробуждая в ее памяти образ Ивана Николаевича. 123 Желая показать нынешнее одинокое положение героини, ее постоянное возвращение к воспоминаниям, к прошлому, к былому, автор намеренно заключает главную героиню и события ее жизни в круг — не только на символическом, но и на сюжетном, и на предметно-детальном уровне. Ее везде окружают овалы, кольца, круги: уже упомянутая выразительная шляпка, «овал лица» (с. 229), «овальные рамки», «овальный портрет милой Шуры» (с. 234) и др. Разбросанные по всему пространству «говорящие» детали и вещи, которые воплощают в себе неодушевленную вечность, соединяют в единое целое в круговороте, в застывшем времени забвения разнородные воспоминания. С помощью останавливающей внимание выразительной и яркой детали происходит некая фокусировка событий в пространстве рассказа, их одновременная и локализация, и расширение пространственных и временных границ. Так, по маленьким частичкам, как мозаика, аккуратно, постепенно складывается в одну большую картину жизнь милой Шуры. Из эпизодического повествования о сегодняшней жизни старушки вырастает красочная и целостная жизненная история героини. Мир прошлого становится точкой сосредоточения, но одновременно и точкой расширения пространства, включающего в себя различные (не московские или ленинградские) топосы: Финляндия, Крым, театры, рестораны с устрицами (с. 223), где «веет морем и розами», «яблони в цвету» (с. 232) и др. В отличие от прошлого героини ее настоящий мир переполнен мотивами тоски, отчаяния, метафорического «изгнания из Рая», приближающейся смерти. Образно-предметный мир настоящего наполнен серыми, темными, безжизненными красками и оттенками, запахом валидола и старости: «болезненная, безжизненная чистота» (выд. мной. — Е. Б.), «голое мокрое дерево поникло от горя», «курица в авоське висит за окном, как наказанная, мотается на черном ветру» (с. 227); «дождь барабанит»; «мертвые фрукты» на шляпе героини (с. 221), «черное одеяние» (с. 221), «сухие цветы» (с. 231), «темный гроб буфета», под замком которого «сидит хлебный запах» (с. 228) и т.д. В настоящем мире теряет свою возвышенность образ-мотив хрустального шара воспоминаний, возникает «сниженный» образ земных спиралей существования: «За углом, на асфальтовом пятачке, в мусорных баках кончаются спирали земного существования. А вы думали где? За облаками что ли? Вон они эти спирали — торчат пружинами из гнилого разверстого дивана...» (с. 234). Пространственные круги уводят героиню не ввысь, в райские дали, а словно в подземелье, в глубины, вырисовывая черты кругов ада. Главенствующую роль в настоящем времени, в реальном мире играет не мотив предчувствия счастья, ожидания мечты, а его амбивалентный вариант, двойник — мотив поиска утраченного счастья. Этот мотив реализуется в тексте через сопоставление образов заветной «дверцы», «щелочки», «прохода туда» (с. 232) и «заваленных дорог» (с. 230), «сомкнутых плотных стен» (с. 230); глаголов прошедшего и настоящего (будущего) времени — «она не приехала» (с. 230) и «она приедет она уже решилась, она согласна она сейчас, все уже собрано и билет есть» (с. 233—234); эмоциональных междометий, выражающих чувства сожаления — «Ах, Иван Николаевич!»; «Ах, как любил!» (с. 225), императивных — зов, оклик — «Эй, вы слышите », «где вы, ау!» (с. 229). Реальное время жизни, враждебное и безжалостное к героине, «не пускает Александру Эрнестовну к её затерянному в веках возлюбленному» (с. 230). Намеченная в начале рассказа антитеза статики (берега воспоминаний) — динамики (реки реальной жизни) дополняется образами перрона и поезда, станции и дороги. Мотив движения поезда, а вслед за ним и мотивы движения времени, жизни сплетаются с мотивами опоздания на поезд, устаревшего билета, проигранной лотереи («зашифрованный билет»). Усилению бега времени служат однородные ряды глагольных форм: «Ну, скорее же, время идет!.. Время идет течет ржавеют рельсы зарастают дороги» (с. 231); «кинулся бегать, беспокоиться, волноваться, распоряжаться, нанимать, договариваться, сходить с ума, вглядываться» (с. 227) и др. Смерть героини — «Померла» (с. 234) — в финале рассказа указывает на власть реального времени, на закономерность жизни и неизбежность трагического исхода. Однако ощущения смерти как трагического завершения жизни в рассказе нет. Отсюда подмена в последнем абзаце наречия «жалко» на «жарко» (с. 235) и сравнение письма с летящей бабочкой (с. 245), символом надежды и любви. В этом же ряду — образы «легкомысленных лотосов — цветов забвения» (с. 234), знака беспамятства как способа преодоления тоски, который освобождает Александру Эрнестовну от «каменного московского ада» и приближает её к утопическому идеалу. Появление в конце рассказа образа милой Шуры, «реальной, как мираж», которая «плывет, улыбаясь, по дорожному переулку, за угол, на юг, на немыслимо далекий сияющий юг, на затерянный перрон, плывет, тает и растворяется в горячем полдне» (с. 235), закольцовывает повествование, дает, наконец, возможность героине соединиться с любимым и увидеть в ее смерти возрождение. Героиня Толстой обретает свободу, но не от прошлого, а от настоящего, возвращается «на круги своя», но на более высоком (возвышенном) уровне. Мотив памяти, мотив воспоминаний смыкается с мотивом счастья, которое наконец достигла героиня. В финале рассказа происходит синхронизация в одном пространстве прошлого и настоящего, допускающая возможность для героини стать счастливой, обрести любовь и прожить новую жизнь. Неслучайным в этой связи оказывается имя героини — Александра, которое означает «надежда»124. Рассказ «Милая Шура», несомненно, оказывается важным этапом в творчестве Толстой. Образ главной героини через разветвленный комплекс мотивов находит точки соприкосновения с образами предыдущих и последующих рассказов Толстой (образы Сони, Светки-Пипки, Женечки и др.). Очевидно, что мотивы блаженства / одиночества, старческой / детской наивности, любви / утраты играют решающую роль в создании образов и характеров персонажей подобного типа, способствуют созданию характерологических черт их внешности, темперамента, их поведения. В то же время в рассказе «Милая Шура» обнаруживается развитие и усложнение мотивов первых рассказов 1олстой. Значимый для прозы Толстой образ-мотив рая находит свое отражение и продолжение в метафоре «убежище воспоминаний», трансформируясь из мотива обретенного Рая к мотиву утраченного Рая, и наоборот, формирует новый, усложненный комплекс мотивов (сиротство ^ одиночество, чуждость ^ забвение, наивность ^ блаженство, воспоминание ^ освобождение и др.). Сплетение и соотношение мотивов, их зеркальное отражение и вариативное пересечение играют моделирующую роль в художественном мире Толстой, в формировании его образной системы, сюжетно-композиционного ряда, поэтической тональности повествования.
<< | >>
Источник: Богданова Екатерина Анатольевна. Мотивный комплекс прозы Татьяны Толстой. 2015

Еще по теме § 1.3. Инвариантный мотив памяти и вариации его воплощения в рассказе «Милая Шура»:

  1. Рассказы Гофмана в мотивах Оффенбаха.
  2. Об образе зачатия Слова и о Божественном Его воплощении
  3. Об естестве, которое созерцается в роде и в неделимом, и о различии как соединения, так и воплощения; и о том, каким образом должно понимать [выражение]: «Единое естество Бога Слова - воплощенное»
  4. Мотивы, связанные с нарушением опредмечивания потребностей 7.2.1. Мотивы-«суррогаты»
  5. ШУРА (ИСЛАМСКИЙ СОВЕТ) КАК ИНСТРУМЕНТ ЕДИНСТВА УММЫ
  6. 22. ВИДЫ И ПРОЦЕССЫ ПАМЯТИ. ТИПЫ, КАЧЕСТВА, ЗАКОНОМЕРНОСТИ ПАМЯТИ
  7.   5. ОБУЧЕНИЕ ИНВАРИАНТНЫМ ПРИЗНАКАМ  
  8. Экологическая инвариантность в границах нормированных производственных циклов
  9. § 5. От живой памяти к памяти души
  10. МЕРАБ МАМАРДАШВИЛИ. Кантианские вариации. - М.: «Аграф»,2002. - 320 с., 2002
  11. Мечты и их воплощение
  12. Далай-лама и теория воплощений
  13. Последние «воплощения» эволюционизма
  14. Икона как символическое изображение воплощения Сына
  15. 6.1.4 Евтихий о воплощении, Троице и «фантазиатстве»
  16. 12.1. Теории и модели памяти в когнитивной психологии 12.1.1. Модели организации процессов памяти в когнитивной психологии