<<
>>

Протопр. Виталий Боровой (Москва) ВОЗРОЖДЕНИЕ ПРИХОДА В ПОНИМАНИИ СВЯЩЕННОНАЧАЛИЯ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ НАКАНУНЕ РЕВОЛЮЦИИ И В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ

Я прошу прощения, что опоздал, пришел прямо с работы, было нелегко освободиться. Скорее всего у меня только наброски того, что я хотел бы сказать здесь. Я долго отсутствовал, потом болел, к тому же сегодня что-то с моим горлом, но меня обыкновенно слышат, по крайней мере раньше меня было слышно.
В любом случае я знаю, что хочу сказать. С этим можно согласиться или не согласиться, но постараемся быть ясными в этом отношении.

Я специально сформулировал свою тему таким образом: "Возрождение прихода в понимании священноначалия Русской православной церкви накануне революции и в современных условиях". Здесь слово "священноначалие" не напрасно присутствует, потому что и сейчас, когда мы стоим перед трудной задачей возрождения прихода, решающую роль и голос должно иметь священноначалие. Я сознательно избрал эту терминологию — священноначалие накануне революции и современное священноначалие в условиях нашей жизни. Когда мы приступаем к возрождению прихода, нам надо всегда иметь в виду наше прошлое, то, что сделано было по этому вопросу. А сделано было очень много. Если бы не революция и не несчастье, которое потом случилось в Русской церкви, то Собор 1917-1918 гг. провел бы всю работу по реорганизации центрального и епархиального управления и возрождению приходской жизни. И поэтому нам, когда мы приступаем сейчас к этому, надо знать, что отцы наши предполагали сделать. Но с другой стороны, мы должны смотреть реально, что мы сейчас можем и должны делать в условиях современной жизни.

Поскольку у меня будет много критического материала, я хочу начать с вещей, весьма положительных. Исторически проверено, что действительно верно утверждение об исключительной жизненности Русской православной церкви в чрезвычайных условиях после революции. То, что церковь и народ Божий выжили и пережили, независимо от того, что говорят об этом на Западе и здесь, у нас, независимо от всей этой сверхкритики, свидетельствует о жизненности и жизнеспособности нашей церкви и нашего народа. Нелегко было выдержать такие испытания, которые христианство, собственно, и не знало. И еще неизвестно, как выдержала бы подобные испытания любая другая церковь. Меня иногда просто по-человечески приводят в ярость разговоры о том, как выдерживала испытания Католическая церковь, в частности, Польская церковь. Ее ставят нам в пример. Это нечестный прием. Условия, в которых существовала Польша, были совершенно другие, можно сказать почти полурайские условия. И если бы эти детские условия просуществовали еще 50 лет от настоящего времени, то мы бы посмотрели, что с ними было бы. А нас спасла верность своему прошлому, отцам, преданиям нашим. Но эта верность имела и имеет и отрицательную сторону. Героически прекрасно быть верным, когда на тебя наступают, и выдержать. Но когда наступают условия, в которых ты можешь действовать, смотря в будущее, и развиваться, но ты только смотришь в прошлое, судорожно держишься за то, что ты защищал, и не имеешь других стимулов, и, будучи верным прошлому, не хочешь идти с этим прошлым вперед, чтобы нести это прошлое и всю эту правду новым людям в новых условиях, то тогда эта схватка безрезультатна, она превращается в неподвижность. И тогда это работает против.

Вот в таких условиях мы с вами сейчас находимся. Страну и церковь захлестнула (это как маятник, знаете, с одной стороны резко качнулся в другую) мутная волна крайне реакционной, почти мракобесной лжеверности, ложной, не истинной, а фольклорной верности истории церкви и церковной жизни. И теперь приходится тяжело. И это надо учитывать. Поэтому когда мы говорим о том, что сейчас необходимо делать, надо помнить, как отцы наши готовились к возрождению и — надо в конце концов употребить это слово, которое сейчас опоганено, — к обновлению церкви. Когда отцы наши, лучшие человеческие умы, представители вершины богословской мысли и духовной жизни, готовили это обновление, они употребляли это слово с трепетом радости и надежды, потому что не предполагали вносить какие-либо новшества, а наоборот, сохраняя верность право- славной истине, они стремились сделать эту истину более доступной всем, известной всему миру — в этом заключалась их надежда.

Обыкновенно, когда речь шла о синодальном периоде, мы много отрицательного говорили и в истории, и в публицистике о том, что церковь была в плену правительственной системы. И всегда упрекают епископат и духовенство дореволюционного периода в молчании. Но это не было молчанием в обычном, обывательском смысле. Это было не такое молчание, которое мы наблюдали в советское время. Совсем другого характера было это молчание. Тогда в молчании готовились к обновлению. И вот сейчас, я думаю, когда мы смотрим на нынешнее положение, необходимо обратиться к их опыту, к их схемам обновления, к их планам возрождения.

Когда я бывал на Западе — в Женеве, в Риме и т.д., а мне приходилось много где бывать и присутствовать при горячем обсуждении всех этих вопросов о возрождении церковной жизни, о современности и участвовать в этих обсуждениях, я всегда испытывал чувство, что они говорят о чем-то таком, что мне хорошо знакомо, только другими словами, в другой форме. И тогда, готовясь к выступлениям там, я посмотрел на наше наследие и увидел, что конец ХІХ-начало XX в. — это как раз то время, когда наша церковь, лучшие наши люди, лучшие умы и совесть нашей церкви готовили возрождение церковной жизни. И готовили великолепно, настолько великолепно, что потом эксперты, богословы Католической церкви на Ватиканском соборе и западные богословы в Женеве говорили, что сейчас они заимствуют много мыслей и идей из того нашего времени, когда мы готовились к возрождению церковной жизни. Только история по воле Божьей была против воплощения этого в жизнь. Случилась революция, и тогда произошла страшная трагедия, которую сейчас мы любой ценой должны не допустить. Любой ценой! Это очень важно сейчас для нас. Случилась трагедия обновленчества, когда лучшие мысли и намерения были подхвачены людьми, которые потом испоганили все это и которые действительно причинили церкви вред. Я сейчас не хочу ни углубляться в историю, ни говорить о всяких обвинениях, только — факты. И если церковь их осудила, то осудила достойно. Они скомпрометировали саму идею. Сейчас даже заговорить об этом страшно. Сейчас, со злой целью или по недомыслию, изобретен термин — "неообновленчество", хотя ничего здесь у нас "нео" нет, нет ни "нео", ни "старо", — ничего у нас нет, в сущности говоря. Но испугались страха, "идеже не бе страх", и стали бороться с помощью новых каких-то страшных терминов.

Так вот, нам теперь надо быть очень осторожными, чтобы не дать в руки оружия желающим иметь это оружие. А с другой стороны, будучи верными нашему наследию, мы действительно все-таки должны дело благовестил, православную истину сделать доступной тем миллионам, которые не слышали и не имели возможности слышать об этом. Частично это сделала наша диаспора, наша эмиграция, которая познакомила Запад с истинами Православия и тем самым раскрыла богатство нашего предания и мощь нашей духовной мысли. Они сделали свое дело. В этом отношении они не напрасно говорили: "Мы не в изгнании, мы в послании". А теперь нам здесь надо это делать по отношению к нашему народу. Там что? Православных ведь мало, здесь все. Поэтому нам надо быть очень осторожными в этом отношении. Сейчас всем нам необходимо познакомиться с тем, как готовилось перед революцией возрождение церкви чистым, каноническим путем.

Вы знаете, что напуганное революцией 1905 г. и поражениями в Японской войне правительство Витте пошло на коренные реформы государственной жизни и управления. Планы правительства коснулись и церкви, и тогда государь император выразил согласие с идеей созыва собора, который должен был как раз рассмотреть пути преобразования церкви. Для того чтобы хорошо подготовиться к собору, а тогда хорошо готовились, надо отдать им должное, Святейший синод, что бы ни говорили о нем критического, действовал правильно. Он обратился ко всем епархиальным архиереям, ко всем епархиям с вопросами, своего рода анкетой, на которую предлагалось ответить, что, по их мнению, надо делать в церкви, чтобы улучшить церковную жизнь. И епархии очень честно отнеслись к этому. Архиереи, епископы на своих епархиальных съездах и вместе со своими священниками, богословами, народом подготовили эти ответы — три громаднейших тома и четвертый с дополнениями, приложениями, где, собственно говоря, все мысли изложены, откровенные мысли, на- столько откровенные, что можно сейчас просто поражаться, как прямо тогда говорили и наступали на самые больные места церковной жизни. Высказывались о составе предполагаемого собора, о разделении церквей на округи, о преобразовании центрального управления, о церковном суде, о законах, связанных с семейной жизнью, о епархиальных съездах, о соборности, об участии духовенства в общественных учреждениях (вот недавно у нас был большой спор относительно выборов), об устройстве приходов — этому посвящена наша конференция, о церковной собственности и о собственности приходов, о богослужебной практике и внебогослужебной жизни, что очень важно для нас сейчас, потому что это связано с приходской жизнью.

Я должен вам честно сказать, что все наши зарубежные связи — сейчас нуль, если не два нуля по сравнению с тем, что нам надо делать внутри с приходом и с нашим богослужением, чтобы оно было доступным, понятным и захватывало народ. Конечно, может быть, вам странно слышать это от человека, который почти 20 лет провел в работе в области зарубежных связей, но тогда это было действительно необходимо для поддержания жизни здесь, и история еще это подтвердит. А сейчас все проблемы — здесь. Так вот, продолжу: тогда люди высказывали мнения об упорядоченности богослужения, о дисциплине постов, пении, общем пении, молении за инославных, инославные — это сейчас тоже актуальная тема, а также о духовных учебных заведениях, о духовном образовании, миссии, миссионерстве, христианском свидетельстве. На все вопросы были получены исчерпывающие и очень интересные ответы епископата, духовенства и народа Божия. Это был в какой-то степени действительно соборный голос. И нам надо это учитывать, надо учитывать и нашему нынешнему священноначалию, что думали тогда епископы, только, конечно, при этом необходимо иметь в виду новые условия жизни.

Потом было, как вы знаете, Предсоборное собрание, Пред- соборное присутствие, где наши знаменитые богословы, церковные деятели, лидеры, епископат обсуждали эти преобразования конкретно — в форме проектов, резолюций, схем. В частности, четвертое отделение, четвертая секция Предсоборного присутствия под председательством Стефана Могилевского занималась как раз приходом. Там очень интересные были вещи. Конечно, многое из этих ответов епископов и из проектов по преобразованию прихода сейчас уже имеет чисто историческое значение, потому что жизнь повернулась таким образом, что многое уже не актуально. Но очень многое по-прежнему актуально, и вот сейчас нам важно с этим познакомиться.

Я, конечно, не буду вас подробно знакомить с этим, потому что на это нет времени, тем более что я пришел совсем не с целью познакомить вас с тем, как они там мыслили. Это вы можете прекрасно сделать без меня. Есть прекрасная литература, не только эти, так сказать, томищи протоколов, ответов и т.д. Материалы Предсоборного присутствия на Соборе ведь тоже обсуждались, но там не успели сделать всего. На эту тему написаны книги, статьи, и богословские, и публицистические, так что я не собираюсь открывать здесь ничего нового для вас. Я пришел высказать, собственно, свою точку зрения, и я могу быть не прав, но то, что я скажу, надо обдумать всем. Пусть будут и другие мнения, но думать надо всем, потому что это наше общее дело.

Как мы должны поступать в нынешних условиях, имея их планы, зная их намерения и зная требования современной жизни? Планы были, можно сказать, радикальные. Если сейчас эти мнения епископов и их предложения прочитать на официальных собраниях, или в Патриархии, или на епархиальных собраниях, или где-нибудь в академиях, то это покажется просто опасным, потому что будет звучать как что-то подрывное, не как неообновленчество, а как какая-то сверхересь обновленчества. А ведь это писал кто? Победоносцевские епископы, все епископы, подобранные Победоносцевым. Но несмотря на то, что он их подбирал, несмотря на то, что они были молчаливой частью тогдашней системы, в душе у них, в их совести, в чувстве ответственности пред Богом горела искра Божия. И страдали они за это. Это были настоящие епископы. Простите, но когда мы ставим дьякона, пресвитера или епископа, то не напрасно, не всуе говорим: "Божественная благодать, всегда немощная врачующая и оскудевающая восполняющая, да проручествует такого-то". Да, мы знаем это из примеров своей жизни. Я не буду говорить здесь о каких- то исторических фактах, но я лично знал двух Константинопольских патриархов, которые были поставлены вопреки всему тому, что принято, вопреки тому, что, так сказать, пишется в канонах.

И что же, они были плохие патриархи? Я свидетель: это настоящие патриархи. Оба были настоящими, хорошими, мудрыми патриархами, людьми святой жизни. Я привел только один пример, но были и другие.

Так вот синодальные епископы хотя и молчали, но видели, что же действительно церкви нужно. И их многочисленные отзывы решительно по всем вопросам сейчас звучат просто революционно. Я перечислю только некоторые из этих вопросов.

О выборности духовенства, о необходимости подъема духовного и материального уровня духовенства. Если священник обречен на такую жизнь, какая тогда была и остается той же и для нынешних священников, то он превращается в человека, который смотрит, как бы ему подзаработать, чтобы можно было прожить. Простите, я сам священник, так что я всех вас уважаю. Как надо заботиться о том, чтобы священник не был полунищим? Он может быть бедным — это дело другое. Так вот, в этих материалах есть удивительные предложения относительно подъема духовного и материального уровня духовенства. Там очень резко и прямо говорится о плате за требоисполнение, которая исторически является болезнью нашей церкви и унижает духовенство в глазах верующих, поскольку все сводится к тому, что если больше дашь — лучше будет. Там есть целый раздел об освобождении пастырей от всяких полицейских обязанностей, которые тогда тоже были, но, может быть, менее позорные, чем в советское время. Говорилось и об искоренении рабских чувств из душ духовенства. Именно так там и сказано. Писали также о необходимости развивать сознание собственного достоинства. Разве сейчас мы в этом не нуждаемся? Высказывались об освобождении духовенства от поставок различных сведений государственным учреждениям. И в советское время это было, и в прошлом это было — всегда было так, старались эксплуатировать и церковь. Речь шла и об отмене цензуры проповедей, и о снятии полицейских надзоров за духовенством. Много говорилось о постоянных бунтах в семинариях, которые часто доходили до кровопролития.

Поднимался вопрос о степени обязательности монашества для епископов. Это обсуждалось совершенно свободно. Говорилось также о борьбе против пьянства и грубости духовенства. Все знакомые нам и ныне проблемы.

Ставился вопрос о восстановлении чина дьяконисс. Это то, что нам сейчас совершенно необходимо для церковной благотворительности, для катехизации, для духовного просвещения и обучения в школах. Здесь нам ничего не надо изобретать. Это было в древней церкви, поэтому не нужно ни нового богословия, ни новых чинов. Чин хиротонии дьяконисс сейчас не практикуется, но он есть со времен древней церкви. Иоанн Златоуст произносил те же слова, когда рукополагал свою любимую дьякониссу Олимпиаду. Здесь много женщин, и я не знаю, может быть, об этом опасно им говорить, но я говорил об этом епископам, поэтому и вам говорю. Хиротония дьяконисс была точно такая же, как хиротония дьякона, пресвитера или епископа, — в алтаре, с руками на престоле, с коленопреклонением. И молитвы те же, и формула та же: "Божественная благодать, всегда немощная врачующая и оскудевающая восполняющая, да проручествует благого- вейнейшую, допустим, Веру или кого-то. Помолимся о ней, да приидет на нее благодать Святаго Духа". — "Ура, аксиос!" И причащалась она вместе с епископом и с духовенством. Но если бы я здесь остановился и поставил точку, то был бы лжецом. Я настоящий историк, поэтому должен продолжать. Это был первый и последний раз, когда она вот так вместе причащалась. Почему? Благодать ей дана та же, потому что ее служение высокое, для Церкви ничуть не менее важное, но другого характера, другого назначения, не для евхаристической службы. Вот сейчас на Западе начинают появляться женщины-священницы, даже женщи- ны-епископы, или епископши — не знаю, как их назвать. Но никогда, начиная от Христа, от апостолов, этого не было в церкви. Это нарушение сложившейся практики древней церкви. Повторяю, дело ее было ничуть не меньше, чем дело других, но иного характера, и для этого ей давалась Божья благодать. Дьяконисса исполняла это свое дело и потом уже в евхаристическом служении никогда не участвовала, не было такого случая. Со временем наша церковь, возможно, придет к восстановлению чина дьяконисс, но это должно стать общеправославным делом, а не делом одного прихода. Вообще все эти деликатные вещи надо делать соборно, а не в форме каких-то экспериментов.

Далее, обсуждался даже вопрос о втором браке для вдовых священников и дьяконов, который, правда, не получил распростране- ния, и хорошо, что не получил. Я вам для курьеза скажу, что целый ряд епископов были за это. Одним из тех, кто выступил за это предложение, был Сергий (Страгородский), тогда епископ Финляндский, потом — Святейший патриарх. Но это не получило развития. Сербская церковь пыталась это ввести в 30-х годах, но вышел только большой конфуз, только вред был причинен церкви.

Наконец, было очень много материалов о богослужении — то, что для нас очень важно и необходимо. Епископы прямо утверждали, что богослужение должно быть понятным народу, должно совершаться на понятном для народа языке, а для этого необходимо создать комиссии из профессоров, специалистов, духовенства и пастырей, которые сделают перевод богослужебных текстов на доступный народу язык. Там не шла речь о русском, эскимосском или о каком-нибудь другом языке. Там говорилось о языке, который народ желает. Это очень важно, друзья мои. Нельзя вводить любой язык, даже ангельский. Если народ этого не желает, не надо этого делать. Волю народа надо уважать. Если народ вдруг захотел бы, чтобы служили на древнееврейском языке, надо служить на древнееврейском. Это одно правило. А второе — язык все-таки должен быть понятен народу. Я подобрал очень яркие высказывания многих епископов по этому поводу, но, к сожалению, зачитать их нет времени. Что же касается конкретно славянского и русского языка, то большинство стояло за сохранение славянского, хотя очень многие считали, что надо переходить на русский. Я не буду перечислять, кто за что стоял, поскольку это отнимет много времени, скажу только, что оба будущих патриарха были за обновление — и Тихон, святитель, и Сергий Финляндский. Они были тогда епископами, но это в данном случае не важно, это просто характеризует их лично, их кругозор. Хотя большинство было за сохранение славянского языка, но все до единого требовали создания комиссий, которые сделали бы этот язык доступным народу. Высказывалось даже мнение, что славянский язык не только не доступен народу, но и существующий перевод в отдельных местах — просто еретический. Некоторые епископы по этому поводу высказывались очень резко. Однако это неправда. Переводы действительно неясные, но ничего еретического в них нет, в чем можно убедиться, взяв греческий текст. Кроме того, очень важным было требование сде- дать доступными для народа богослужебные книги, которые включали бы на русском языке объяснение богослужений, популярно и красиво разъясняли бы все символические действия священнослужителей, которые народ видит и благоговейно воспринимает, но не понимает, что же конкретно совершается, не понимает смысла, не знает их исторического происхождения. По мнению многих, такие книги должны быть дешевыми и издаваться массовым тиражом.

Шла речь и о других вопросах, в частности об Уставе. Казалось бы, я это должен произнести с некоторым страхом, — ну нет, мне бояться нечего, потому что я уже в таком положении, как тот пролетарий, которому нечего бояться. Но все-таки иногда выглядит необычным то, что я хочу сказать. Так вот там очень серьезно обсуждался вопрос об Уставе, и многие считали, что действующий Устав — монашеский. Исторически это верно. Извините, что я говорю о себе, но когда я учился в Вильнюсской семинарии, это была семинария настоящая: 9 классов, 9 лет. Правительство и Русская церковь хотели Вильнюсскую духовную семинарию сделать центром, обращенным против наступления западной католической пропаганды. Библиотека там была ничуть не меньше, чем, допустим, в Петербурге, хотя в Московской семинарии она была больше. И преподаватели прекрасно были подобраны. Если бы не революция, то это была бы теперь академия, Киевская — на юге, а вот Вильнюсская — на северо-западе. Так вот там Устав преподавал Дмитрий Петрович Огицкий (Царство ему Небесное). Он хорошо был известен в Москве. Я уже заканчивал семинарию, когда он пришел и стал у нас преподавать Устав. Он начал с того, что приносил Типик, евхологий Дмитриевского. Мы читали греческий текст, который было легко понимать, потому что мы знали церковную службу. Это был не обычный повседневный греческий. Мы читали текст, и Огицкий нам сразу объяснял историю возникновения каких-то вещей, как они развивались на протяжении времени. А потом уже он требовал по Никольскому заучивать существующий Устав. Обсуждая этот вопрос, епископы говорили, что это монашеский Устав, что приходской Устав потерян, он каким-то образом исчез, поэтому сейчас надо как-то приспособить этот нынешний Устав, ничего в нем резко не нарушая. В церкви, друзья мои, не надо совершать рево- люцию и ломку. Даже для государства это очень вредно, один раз уже сделали революцию, разрушив все до основания, чтобы затем построить "наш, новый мир". И построили новый мир в тысячу раз хуже прежнего, разрушенного. Так и в церкви разрушать ничего не надо, и революции не надо. Поэтому епископы считали, что надо не упразднить этот Устав, заменив его новым, а приспособить его к новым условиям, поскольку народ к нему привык. Но надо делать это не партизанским способом, когда каждый священник поступал бы здесь на свой лад, и, приходя в церковь, было бы неизвестно, как служить, что сокращено, а что не сокращено и т.д. Надо делать это соборно, сама церковь должна это делать. Вот эти вещи тоже обсуждались.

Рассматривался также вопрос о сокращении богослужения. Там, между прочим, даже говорилось, что эти длиннейшие службы были рассчитаны прежде всего на монахов, чтобы их не отвлекали мирские мысли, чтобы у них было меньше свободного времени, чтобы они были как можно больше заняты молитвой Богу. А миряне этого не могут. Кроме того, епископы приводили примеры неудачных, на их взгляд, выражений, вот, мол, не говорят: "пришел в храм, помолился", — ведь молитва бывает искренняя, горячая, — но говорят: "отстоял всенощную", "отстоял литургию", отстоял, а не отмолился. В связи с этим даже поднимался вопрос о том, что, может быть, в храмах, как это было в древней греческой церкви, нужно установить скамейки, чтобы люди могли сидеть и молиться, а не изнывали стоя.

Обсуждался вопрос о чтении вслух молитв Евхаристического канона, о чтении Евангелия и Апостола в середине храма, лицом к народу, а также о необходимости частых проповедей, даже нескольких проповедей на богослужении, чтобы народ слышал все это и видел бы проповедников.

Много говорили также о постах и дисциплине, о том, что посты у нас — монашеские, и их нужно не упразднить, упаси Боже, пост — это Божественное учреждение, это был принцип в древней церкви, — а приспособить к условиям мирской жизни.

Епископы обсуждали и целый ряд других вопросов, в том числе касающихся и церковного управления. Я, собственно, пришел не только рассказать вам об этом — вы и без меня это знали. Все эти предложения сами по себе хорошие и в будущем полезные для церкви, но я хочу сказать, что нам надо быть здесь очень осторожными. Было бы неправильно подозревать меня в том, что я против возрождения прихода, но можем ли мы осуществить все это сейчас? Нет, друзья мои, не можем. Из этого выйдет один только беспорядок в церкви, потому что есть мощные силы, которые желают использовать церковь для своих целей. Так было всегда, и здесь нет ничего нового. Вы знаете историю: и в византийское время, и в царское время церковь, епископат и духовенство всегда использовали для укрепления влияния на народ. Советская власть, которая была настолько безбожной, что желала в корне истребить церковь, тоже стремилась из нее каким-то образом извлечь для себя максимум пользы: уж если такое "плохое" положение, что люди всё еще верят, то надо использовать и это. И другие силы сейчас тоже желают использовать церковь в своих целях.

Есть, собственно, три такие силы: две активные (я могу ошибаться в их, так сказать, различении, но более или менее это так) и одна пассивная, но самая большая. Одни силы желают использовать церковь для возврата прошлого. Это я не в упрек здесь говорю. Я с кровью в сердце говорю о так называемой Зарубежной церкви. Это наши братья, плоть от плоти, кровь от крови нашего народа, вера у них та же. Это наши родные братья — верно. Но они жили там. Осуждать их не надо, потому что они были там, ненавидели все здесь, это тоже нормально, и жили только одной мыслью что-то сделать, чтобы это исчезло, чтобы вернуться сюда. Поэтому они и были против всего. Отсюда так называемое сер- гианство — это, между прочим, очень умно, очень искусно придуманный термин. Смотрите: слово "сергианство"звучит, прямо как несторианство, монофизитство, арианство, как какая-то страшнейшая ересь, как отступление. Но будем говорить правду: если вы возьмете патриаршество святейшего Тихона, святителя нашего, если вы прочтете все документы, все его речи, все заявления советскому правительству, посмотрите их, сравните с декларацией Сергия (Страгородского) и т.д., то увидите, что ничего подобного нет. Возьмите линию Петра, Агафангела (Кирилл был другой), и вы увидите, что это была одна линия, потому что другого выхода не было. Никто из них не любил безбожную советскую власть. Все они спасали церковь. Святитель Тихон прямо ведь говорил об этом после того, как было обнародовано его по- каянное обращение к советской власти. Прочтите это покаяние, там он признает свою вину и кается. Да-да. И когда его спрашивали свои, а потом и англиканский епископ: "Как же так?", он отвечал: "Пусть погибнет в истории мое имя, лишь бы только помочь церкви". И ссылался на Послание апостола Павла к фи- липпийцам: "Хочу разрешиться и со Христом быти", т.е. "умереть хочу". Он готов был на смерть идти, на мученичество, потому что это гораздо лучше. Далее у апостола сказано: "Но быть мне во плоти необходимо для вас". И он, великий наш святитель, вождь нашей церкви, ценой своего имени (он говорил: "Пусть погибнет мое имя") вывел все-таки церковь. А потом его преемник будто бы тоже окончательно опозорил свое имя... История разберется. Подождите, откроют все архивы, вот тогда увидят, разберутся, что другого выхода не было. В конце концов надо было как-то все это пережить. И пережили.

Вторая сила, новая, действующая ныне, желает использовать церковь, чтобы вернуть прошлое, но другое прошлое, не то дореволюционное, монархическое, а советское прошлое. Если прямо говорить о том, что мы желаем вернуть сталинское время, ГУЛАГ и т.д., то вряд ли кто это по-настоящему поддержит. Вот и обратились сейчас к церкви, используя ее патриотические чувства. И ведь действительно, церковь помогала создавать Российскую империю, и нечего этого стыдиться, каждая империя имела свои недостатки, но эта империя была не хуже, а, может быть, даже лучше других. Стыдиться здесь нечего. Церковь помогала сцементировать всех вместе, это правда, в этом можно убедиться, обратившись к истории. А вот нынешнее положение, когда распалась великая страна, разве ни о чем не говорит? И неважно, советская она или не советская. Величайшая страна распалась за пару дней! Миллионы народов очутились сейчас как бы на чужбине, хотя живут там, где жили их предки. И их дискриминируют и преследуют. Конечно, это трагедия. И вот сейчас желают использовать эту трагедию путем апелляции к патриотическим чувствам народа. А у нас у всех, и у меня тоже, есть такое чувство. Я, кстати говоря, не русский, я белорус, но я, может быть, даже больше русский, чем вы, москали, т.е. великороссы. Больше почему? Потому что мы и есть Русь — Украина, Киевская Русь, Полоцкая Русь. Наши предки двигались на восток, где жили угро-тюрко- финские племена, теперь чуточку менее дикие, чем тогда (смех в зале). И Москва, Желтая Вода, — это же финское название. Извините, я в шутку говорю, но это так. Поскольку Русь по культурному уровню была выше этих племен, то она и ассимилировала их. Она не истребляла их, как американцы истребляли индейцев, а ассимилировала, и, таким образом, была создана новая Великая Русь, которая стала объединительницей уже всей Руси, и Украины, и Белоруссии. Было создано величайшее сообщество —

Русь Великая, которая потом стала называться Российской империей. Так что сейчас апеллируют к патриотическим чувствам и отчасти выигрывают, потому что сердце каждого болит за все это. И некоторые наши епископы, и выше епископов, идут в этом на поводу. Почему? Потому что любят Россию. Это верно. Но надо смотреть иначе. Вот когда я читаю все, что пишут, а я читаю все —

и "День", и "Завтра", и что будет послезавтра, то чувствую, что я во многом согласен. Но я тогда задаю себе вопрос, который каждый из нас должен ставить — и наши епископы, и тот, кто сидит выше их, и митрополиты: а куда ведет все это? Какая конечная цель? Не будет ли так, как это уже было? Опыт с Польшей, Чехословакией, Болгарией, Румынией мы уже имеем. Когда в состав правительства входила марксистско-коммунистическая партия и говорила, что она за демократию, в ее понятии "за демократию" предполагалось коалиционное правительство (возьмите историю всех этих стран, проверьте). Потом она берет себе министерство внутренних дел, министерство труда и другие ключевые посты, где можно оказывать влияние на народ. Демократия на этом заканчивается, и государство превращается в типичную социалистическую страну. А через некоторое время происходит так называемое восстание народа, и тогда эти министры-демок- раты, как Массада и другие, выбрасываются в окно. Я, может быть, невежлив, может быть, я не прав, но во всяком случае я хочу сказать, что надо быть осторожным, надо смотреть, куда ведет народ любая сила, какая бы она ни была, действует ли она ради народа или нет.

Так вот, одни желают дореволюционной демократии, другие хотят вернуться к прежней эпохе, хорошей, но только, говорят, без Сталина. "Плохое исправим, и будет хорошее". Но есть, наконец, третья сила, самая большая, — это мы с вами, пассив- на я сила, которая боится всяких изменений. Мы привыкли к церкви, любим свою церковь. Душа наша трепещет, когда мы входим в эту красоту и служим по-славянски. Я, например, не могу по-другому и готов умереть, только бы служить по-славянски. У меня душа просто ликует, когда я служу. Но я понимаю, и мы все должны понимать, что нам будет предъявлен счет, так как наши дети уже плохо понимают, а внуки и правнуки совсем не могут понимать церковнославянский. Никогда не будет такого положения, чтобы все наши дети, внуки и правнуки в школе выучили церковнославянский язык до такой степени, чтобы знать его лучше священников. Это не реально. Значит, придется что-то менять. Так вот эта пассивная сила боится любых изменений. А ведь движение вперед — необходимо, возрождение — необходимо.

Отец Георгий Флоровский, которого, как вы знаете, никак нельзя подозревать в обновленчестве, был очень консервативным человеком (он был самым близким моим другом). Теперь все читают его "Отцов" и "Пути русского богословия". Все! Так вот возьмите "Пути русского богословия". Он ведь прямо говорит то, что я вам говорю: в жизни народа и в жизни общества необходимо творческое возрождение Православия. Возрождение должно быть творческим, а не музейным повторением. У нас есть прекрасные музеи с величайшими ценностями, которые сохранились для народа. Творческое возрождение Православия должно идти через диалог с культурой, через христианизацию, опра- вославливание культуры, через сотрудничество с культурой, через диалог с интеллигенцией, которой практически у нас нет, потому что интеллигенты в свое время испугались и теперь только начинают произносить разные церковные слова. И они по-честному говорят, что настоящего величия Православия они не чувствуют. Откуда у них это сразу появится? Это мы должны помочь им через диалог с молодежью, нашим будущим, и наконец, простите, — через работу с трудящимися. Не оставлять же это все Ампилову. Церковь должна подумать о социальной работе. Вот через это мы обязательно должны действовать. Мы не должны ни на йоту отказываться от нашей истины, от нашего святоотеческого предания, но должны с этим идти вперед, сделать это доступным для народа, интеллигенции, молодежи. И добиться здесь успеха можно только через возрождение прихода.

И последнее. Как своего рода страховка против обвинения в этих так называемых "нео", или "сверх", или еще какого-то обновленчества нам необходимо серьезно взяться за эти материалы, которые у нас есть и о которых я говорил, за это наше богатство, тщательно изучить мнение епископов, поскольку это мнение всего духовенства, мнение всей церкви. Материалы Предсо- борного присутствия — это мнение наших величайших богословов, и правых, и левых — всех, там все есть. И потом — за материалы нашего Собора 1917-1918 гг. Не дали ему закончить работу, но он ее начал. И поэтому мне кажется, что надо идти в этом направлении, в направлении возрождения, надо использовать то, что уже было. Ничего нового не надо. Но с тем, что есть, нужно обязательно идти дальше.

Не надо забывать, что у нас было не только то так называемое обновленчество, о котором, простите, даже страшно, неприятно говорить. У нас было искреннее, настоящее, чистое, святое движение за обновление церкви во второй половине XIX - начале XX в., исполненное величайшими, святыми мыслями и дискуссиями. И отказа от этого не было.

Я как-то был на конференции по поводу вот этих всяких еретиков, слушал доклады профессоров Московской духовной академии. Я сам был профессором, но я историк. И вот я с удивлением смотрел на двух молодых людей, с виду таких хороших, многообещающих, которые в угоду новой волне говорили только всякие гадости об обновленчестве. И ни слова не было сказано о том, что было также движение за обновление церкви. Получается, что корова языком слизала все прошлое, эту историю. Нам нельзя забывать нашей истории. Надо учиться на горьком опыте. Мы не должны повторять трагедию обновленчества — это верно, но нам действительно необходимо возрождение Православия на основе нашей церковной традиции, нашего предания. И бояться этого нечего. Надо изучать наше наследие, больше об этом говорить и писать, делать это открыто.

И самое последнее. Надо требовать, конечно, требовать почтительно, как любящие чада, чтобы наше священноначалие благословило возрождение Православия, открыто благословило, всенародно, и возглавило бы его. Нам нужны комиссии, группы богословов, специалистов, которые проанализировали бы все наши недостатки и обсудили бы соборно, как их исправить. И наши приходы не должны быть местом, где наживаются дельцы коммерческого типа. Я об этом не хочу говорить, но это правда. Приходы должны быть местом встречи для молитвы действительно верующих людей. И эта молитва должна быть понятна. Богослужение должно быть понятно народу, чтобы люди радовались, когда они идут в церковь. А ведь чаще всего люди входят в храм только на полминуты, желая очистить душу, и если услышат что-то красивое, что-то возвышенное, то, когда выйдут, сразу забудут про это до следующего раза, живут не этим, а повседневными скорбями. Я говорю об этом, потому что это крик сердца. Я мог бы написать такой сухой, академический доклад на эту тему, потому что есть великолепные материалы. Но я хочу, чтобы вы поняли самое главное: нам надо идти вперед, осторожно, но идти вперед. И во что бы то ни стало нам надо объединиться с нашей иерархией, с Патриархом, независимо от того, какие они, какие мы, кто мы все. Почему? Смотрите, что творится у нас. Расколы. Эти три украинские церкви, а может быть еще 25 белорусских церквей, еще могут быть всякие другие, якутские или ка- кие-то еще. И Зарубежная церковь — сами-то они не возвращаются, попробовали бы они жить здесь! Они там живут, а здесь начинают мутить воду. И Богородичный центр, и Белое братство, и армия миссионеров — все у нас с Запада. Я много работал в экуменическом движении и знаю, что сейчас скомпрометировано понятие ecumenical fellowship — "экуменическое сообщество". Какое это сообщество? Католическая церковь скомпрометировала понятие церкви-сестры. Да, мы поверили, когда шла речь о восстановлении евхаристического общения, что церкви — действительно сестры, близкие почти. Какие же это церкви-сестры, если одна сестра, пользуясь тем, что она сильная, могущественная, богатая, пытается заполучить все, что имеет более слабая сестра? А сестра эта — больная после страшных переживаний всего случившегося с ней. Так что подумайте о том, что сейчас делается. Поэтому любой ценой нам надо объединиться, держаться наших епископов, держаться друг за друга. Силы, о которых я говорил, чуть ли не поедают друг друга, и плохо будет, если мы, верующие, тоже начнем это. Нас быстро разбросает тогда в разные стороны. Я пришел, чтобы сказать: обновление — да, воз- рождение — да, но только каноническим путем, соборно, вместе, под руководством иерархии. Необходимо церковным образом выработать план постепенного возрождения церковного тела, чтобы это было органично, а не действовать хваткой, насаждая сразу революционные нововведения. Спасибо вам за внимание. Извините меня.

О. Георгий Кочетков. Большое Вам спасибо, отец Виталий. Я совершенно согласен, что нужно крепко взяться за изучение мнения священноначалия, высказанного накануне революции. Ваше выступление прозвучало достаточно веско и серьезно, хотя у меня остается некоторое недоумение по поводу современности и нашего священноначалия. Я согласен, что это нормально, но это и проблема. Все, что Вы говорили, на мой взгляд, очень интересно и ясно показывает, насколько мы отступили назад по отношению к предреволюционному и революционному времени. Мы никак не можем вместить тот факт, что епископы того времени могли так революционно выражаться в отношении церкви. Читать эти тексты трудно, потому что порой кажется, что читаешь какую-то церковно-диссидентскую листовку. Мы же не смеем не только так выражаться, но и думать так. С другой стороны, то, о чем Вы говорили, свидетельствует и о том, что мы все-таки продвинулись вперед, хотя бы в отношении тех вещей, по поводу которых люди того времени имели идеалистические представления, пока не испробовали на вкус искушений XX в. — местной и общецерковной соборности, отношений с государством и т.д. Но есть и проблемы, которые возникли в наше время. Мы не только должны идти вперед от того уровня, на котором оказались и который соответствует примерно концу XVIII в., — тогда мы достигли бы уровня лишь начала XX в. Мы должны учитывать и то, что какие-то решения были закрыты опытом нашего времени. Вы правильно сказали, что по воле Божьей у нас не получилось то, о чем говорилось на Соборе 1917- 1918 гг. На Западе среди православной диаспоры и в других православных церквах все-таки удалось что-то сделать. И это не случайно. Что-то в нас самих не позволило нам это осуществить. Это очень серьезная тема. Нам надо думать о том, что такое соборность в наше время. Осуществление соборности — это очень сложная вещь. Надо преодолевать какие-то расколы, о чем писали еще в начале века. Вы сказали об о. Георгии Флоровском, но я вспоминаю и о. Сергия Булгакова, который еще в 1906 г. в статье "Церковь и культура" писал о срочной необходимости преодоления разрыва между светским и церковным. Такие разрывы надо преодолевать. Они были, и они очень мешали нашей церкви выжить, поэтому приходилось идти на компромиссы, иногда крайне тяжелые и горькие.

Вспоминается и то, что во всей истории церкви, со времен апостолов вплоть до начала книгопечатания, было многообразие церковного опыта, которое рождалось не в результате постановлений соборов и синодов. Особенно это касается богослужения. Богослужение никогда, кроме как в эпохи крайнего упадка, не определялось постановлениями сверху. До начала книгопечатания, до начала XV в., богослужение жило и менялось. Каждый монастырь считал возможным иметь свой устав, хотя, конечно, шли и объединительные, и унификационные процессы, шли долго, веками, и далеко не всегда по внутрицерковным причинам. Очень часто это был результат нажима на церковь имперских — византийских, римских, российских или каких-то других — сил. Но очень часто это было не церковным движением.

Осуществление соборности возможно только при возрождении местной соборности. Мне представляется это очень важным. Мы еще очень плохо знаем, что такое местная соборность. Это не только епархиальный съезд, пусть даже очень хорошо избранный. Тут проблемы лежат на уровне прихода. Приход должен иметь определенные права. Это должно быть так, как это делалось всегда, — с благословения епископа. Но епископ должен знать меру своего благословения, должен знать рамки, за которые он не должен переходить, потому что сейчас, к сожалению, епископы часто считают, что они могут позволить себе сказать и сделать все что угодно. Епископ должен оглядываться на эти рамки, потому что он тоже член Церкви, точно такой же, как и все члены Церкви, только у него своя функция, своя ответственность, свое служение. Сейчас, когда что-то запрещается или, наоборот, разрешается, мы сплошь и рядом видим, что это — результат хаоса и произвола или какая-то совершенно чуждая Церкви сила, поскольку учитываются все обстоятельства, но не учитывается самое главное — ориентация на Божью Истину, которая, как пра- вило, отсутствует в подобных решениях. Это заставляет нас особым образом огорчаться, а очень многих священников заставляет просто молчать, молчать даже тогда, когда у них самые лучшие внутренние побуждения и мысли — благодатные и церковные. И все это потому, что нет надежды что-то изменить. Нет надежды, нет веры в это у большинства тех, кто думает о самовозрождении, о котором Вы так прекрасно говорили. И здесь вполне достаточно появиться любой идеологеме. Вот кто-то бросил совершенно порочащее церковь, действительно несправедливое, безосновательное, вредное для церкви слово "неообновленчество" — и оно на самом верху было подхвачено сразу, без малейшего исследования. Так делается во многих случаях, и это очень печально.

Мы должны подумать о том, как собирать этот церковный опыт. В нашей реальной жизни, в частности, на уровне прихода, существует много трагических моментов, которые требуют обсуждения. То, что было в Русской церкви в XX в., обязательно требует обсуждения, чтобы мы действительно вникли в это. Но мы не можем быть только учениками тех, кто жил в XIX в., или до 1917 г., или в какие-то другие периоды позже. У всех были свои обстоятельства, и что-то Господь показал и сейчас всем нам. Мне кажется, нужно иметь мужество об этом говорить.

<< | >>
Источник: Материалы Международной богословской конференции. "Приход в Православной церкви" (Москва, октябрь 1994 г.). М.: Свято-Филаретовская московская высшая православно-христианская школа, 256 с.. 2000

Еще по теме Протопр. Виталий Боровой (Москва) ВОЗРОЖДЕНИЕ ПРИХОДА В ПОНИМАНИИ СВЯЩЕННОНАЧАЛИЯ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ НАКАНУНЕ РЕВОЛЮЦИИ И В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ:

  1. 12. Современное положение Польской Православной Церкви: отношения между Церковью и государством; епархии; органы церковного управления; благочиния, приходы; духовное просвещение; миссия; печать; храмы и монастыри. Переход Православной Церкви в Португалии в юрисдикцию Польской Православной Церкви
  2. Материалы Международной богословской конференции. "Приход в Православной церкви" (Москва, октябрь 1994 г.). М.: Свято-Филаретовская московская высшая православно-христианская школа, 256 с., 2000
  3. 8. Современное положение Кипрской Православной Церкви: статистические данные; монастыри; духовное просвещение; положение Кипрской Православной Церкви в стране; организация Церкви; управление; деление на епископские округа; приходы; церковный суд
  4. 6. Современное состояние Православной Церкви в Америке; статистические данные: епархии, приходы, паства, монастыри; Духовные школы, печать; организация Церкви: высшая административная и законодательная власть; Митрополит; исполнительный орган; епархиальное управление; церковные округа; приходы; отношение к экуменическому движению
  5. 14. Современное положение Болгарской Православной Церкви: статистические данные; приходы и представительства за рубежом; духовные школы; церковные учреждения, издательство, журналы; Церковно-исторический и архивный институт; положение Церкви в государстве; организация Церкви, устройство, управление; церковный суд. Раскол в Болгарской Православной Церкви
  6. № 159 Письмо С.К. Белышева А.Я. Вышинскому по вопросу о подготовке совещания глав автокефальных православных церквей в Москве и необходимости установления связи православной церкви Польши с Московской патриархией
  7. 6. Позиция Русской Православной Церкви в отношении конфликта между Синодом Албанской Православной Церкви и Константинополем
  8. Из материалов ТАСС. Интервью министра культов Румынии К. Бурдучи газете «Моментул» о впечатлениях от поездки в Москву на Поместный собор Русской православной церкви
  9. Вызовы современного российского общества и Нижегородская епархия Русской Православной Церкви Шиманская О. К.
  10. № 165 Справка заместителя заведующего Отделом по делам Центрального управления Русской православной церкви Совета по делам РПЦ B.C. Карповича о кандидатуре на пост патриарха Румынской православной церкви[127]
  11. 9. Сношения Православной Церкви в Америке с Русской Православной Церковью
  12. 5. Общее состояние Православной Церкви в Польше накануне Второй мировой войны
  13. № 168 Из докладной записки Г.Г. Карпова К.Е. Ворошилову о внешнеполитической деятельности РПЦ, ситуации в православном мире, экуменическом движении и предстоящем совещании глав православных церквей в Москве
  14. № 28 Докладная записка Г.Г. Карпова И.В. Сталину о предложениях Совета по делам РПЦ по ликвидации греко-католической церкви в СССР, укреплению влияния Русской православной церкви за рубежом и организации Всемирной конференции христианских церквей в Москве1