<<
>>

1.1.2. Отечественная социология музеев

Отечественная социология музеев, если судить по современным работам, находится еще на стадии зарождения . Нам удалось обнаружить не более 10-15 работ, связанных именно с социологическим исследованием музеев в ведущих социологических журналах и региональных вестниках .

В данной части работы представлен анализ наиболее важных из них.

Статья Б. Дубина «Архив и высказывание. К социологии музея в современной России» предлагает два переходящих друг в друга вида экспозиций внутри музея, и также разные виды отношений, разные виды репрезентации и соучастия в некотором символическом отражении общего опыта и идентичности49. Опираясь на Дж. Агамбена, автор предлагает определенные темы, которые, на его взгляд, будут актуальны для российских современных музеев: это темы тоталитарного и посттоталитарного советского опыта существования в России. Автор полагает, что зритель здесь может быть свидетелем - понятие, которое он берет у Агамбена, - то есть «со-участником» символической репрезентации коллективной и индивидуальной идентичности. Данную статью, скорее, можно отнести к философии музеев, нежели к социологии, поскольку конкретного теоретического или практического проекта здесь не предлагается.

47 Отметим, что мы не рассматривали довольно богатую советскую традицию в исследовании музеев и посетителей в силу отсутствия места.

48 Мы не претендуем на общеохватность данного анализа, имея также в виду, что трудно отделить работы в социологии музеев от музеологических, культурологических и философских работ.

49 Дубин Б. В. Архив и высказывание. К социологии музея в современной России // Вестник общественного мнения: Данные. Анализ. Дискуссии. 2011. Т. 109. № 3. С. 106-109.

23

Ряд статей касаются отношения музеев и публики, написаны в философском ключе и опираются на западные концепции. Сюда можно отнести Работы О. В. Беззубовой. В статье «Проблема репрезентации «национального» в современном этнографическом музее» автор пытается ответить на вопрос, может ли «актуальный дискурс «национального» быть репрезентирован в этнографическом музее»[39]. Актуальность здесь особенно важна, потому что многие задачи, которые решаются этнографическими музеями, были поставлены век назад. Может ли сегодня этнографический музей воплощать идею «национального»? Автор обращается к некоторому повседневному восприятию музея у публики (указывая, что РЭМ посещают 105350 человек, а МАЭ - около полумиллиона человек в год)[40] [41], затем к тому, как музей представлен в путеводителе «Афиша». Это сведения важны, поскольку, на взгляд автора, отечественное музееведение всегда стояло на патерналистских позициях по отношению к посетителю, которого нужно было обучать и воспитывать. Это привело к тому, что в современной индустрии культуры и досуга место этнографических музеев проблематично . Основную проблему в деятельности музеев автор видит в патерналистской модели: она пытается показать, что известные зарубежные этнографические музеи (Скансен в Швеции или Музей на набережной Бранли, которые ежегодно посещают более миллиона человек) отказались от патернализма, и поэтому их стало посещать больше посетителей.

Хотя дело не только в патернализме, но и в том, что эти музеи удачно решают проблему транснациональной репрезентации идентичности. В свете этого сам дискурс национального, по мнению автора, в последнее время утрачивает главенствующие позиции.

В итоге автор замечает, что существование этнографического музея как выразителя идеи «национального» зависит от способности общества и государства артикулировать смыслы понятия «нация». Иначе говоря, пока общество и государство не выработают нужные понятия нации, музей не сможет их реализовать.

В целом можно отметить, что статья Беззубовой, ставя одни вопросы, отвечает на другие: пытаясь понять, какой дискурс дает возможность существованию экспозиций, она смещается на объяснение того, почему этнографический музей сегодня не востребован обществом. И объясняет это отсутствием выработанных обществом и государством смыслов. Таким образом, во-первых, музей смещается в зону только транслятора идей и идеологии, а не их создателя или активного участника. Во-вторых, позиция автор по поводу «национального» не определена. В-третьих, автор ограничивает музейную работу только посетителями и только патерналистской моделью, что не верно: российские этнографические музеи сотрудничают с большим количеством других аудиторий (коллекционеры, ученые, дизайнеры, народные умельцы, врачи, этнические организации).

Статья Беззубовой «Современный музей как инстанция дискурса «национального»» отмечает: «:...поэтому столь важным становится вопрос о том, какие смыслы может выразить современный музей посредством музейного предмета в условиях, когда такие «позитивные» общности, как этнос, нация, государство, существование которых поддерживалось всей системой социальных наук конца XIX - начала XX веков поставлены под сомнение» . В этом смысле самое название статьи выглядит иронично: если нация как дискурсивная система поставлена под сомнение, каким образом музей может быть дискурсом социального? Автор отвечает, что на примере «Транскультурной галереи»[42] [43] мы видим, как музеи начинают выражать новые смыслы, то есть смысл постнационального состояния. Однако, во-первых, автор ссылается только на иностранные источники. Относительно отечественного опыта она отмечает, что были споры относительно вопросов этнического самосознания в 1980-е годы, и

В. А. Дмитриев предложил рассматривать нации сквозь призму их уникального самосознания и использовать их автостереотипы для инклюзивной репрезентации. Значит ли это, что понятие нации (точнее, народа) было переосмыслено? Есть основания полагать, что нет, тем более, что сам Дмитриев через 30 лет напишет, что РЭМ должен стать национальным («суперэтническим») российским музеем[44].

В заключении автор пишет: «... опыт Транскультурной галереи позволяет по-новому поставить вопрос об отношении музея и публики, и роли музея в формировании идентичности человека в современном обществе»[45]. Получается, что автор связывает смыслы, продуцируемые музеем, с отношением с публикой и формированием идентичности. Но в предыдущей статье она, наоборот, отмечала, что именно публика и государство формируют смыслы, а музей их транслирует. В данной же статье музей представлен более активно, как пространство памяти, воображения, перформатив идентичности и аффектов. Используя это, музей должен иначе производить смыслы, например, привлекая мигрантов, для построения постнациональной идентичности. Однако анализ только западных концепций и статей оборачивается для автора неудачей: все же, если следовать Фуко, в России есть свои диспозитивы, на которые нужно ориентироваться. И никак нельзя лишать музей не только его перформативной функции, но и автономии, даже в самые суровые идеологические годы (1930- 40е гг.) музей не был полностью подконтролен государству в силу его научной природы и в силу особенности его коллекций (достаточно вспомнить неудачное сравнение отсталой царской России и с новой советской в РЭМ: последняя значительно проигрывала по красоте и мастерству «старым» вещам ).

По-другому строят свою работу Е. А. Батюта, С. Ю. Каменский и С. А. Рамзин. В статье «Музейная антропология: конструирование идентичности посетителя во взаимодействии с новым музеем» анализируется отношение между музеем и предполагаемой самоидентификацией посетителя. Авторы отталкиваются от своего понимания посетителя как члена поколения, живущего в информационную эпоху, и потому находящегося постоянно в поисках своей идентичности, и сталкивающегося только с симулякрами этой идентичности. Они полагают, что современный музей испытывает недостаток внимания посетителей именно потому, что последние не находят в нем своих переживаний: «При этом даже при наличии свободного времени и потребности посетителя в привлекательном культурном продукте, со стороны музеев предложение ограничено. Эта проблема связана с закрытостью музея, работающего преимущественно в режиме монолога. Тематика выставок задается не зрителями, а музейными специалистами и часто не соответствует запросам посетителя, не связана с его жизнью и увлечениями, волнующими его проблемами»[46] [47]. Кроме того, посетитель не находит себя в музее, потому что для него чужды используемые в музее «нерабочие ракурсы»[48]. На наш взгляд, проблема статьи состоит в том, что в первой части авторы прибегают к замудренному философскому анализу в стиле Ж. Бодрийяра и Ж. Литоара, не имеющему, в общем, конкретных референтов. Вторая часть статьи более эмпирическая, хотя и направлена на рекламу собственного подхода одного из авторов. Несмотря на это, статья имеет интересные мысли, связанные с непопулярностью музея у широкой публики.

Часть статей, связанных с социологии музеев в России, касаются эмпирических исследований посетителей, их авторы чаще всего - музейные социологи. В статье «Динамика посещаемости художественных музеев (1985 - 2006)» авторы, научные сотрудники ведущих российских музеев В. Н. Козиев и Л. Я. Петрунина, ставят целью «проанализировать, каким образом «перестройка» и последующие социально-экономические изменения в обществе повлияли на уровень востребованности культурных ценностей»[49]. Отмечая падение посещаемости в 1990-е годы (в два, а то и в десятки раз по сравнению с 1980-ми) авторы

задаются вопросом, от чего зависят колебания посещаемости? И выдвигают четыре основных фактора: социально-экономическая ситуация, общественные настроения публики,

управленческие решения и выставочная политика музея и его деятельность. Анализируя данные посещаемости, экскурсионной и лекционной деятельности в крупнейших художественных музеях: Эрмитаже, Русском музее, Третьяковской Галерее, ГМИИ им. Пушкина, Саратовском и Ярославском художественных музеях, авторы приходят к выводу, что нестабильные периоды не влияют напрямую на посещаемость, речь идет о других зависимостях. Прежде всего, это политические факторы, такие как «культурноге строительство»: «В Советском Союзе музей выполнял политически акцентированную культурно-просветительскую работу и был встроен в громадную идеологическую машину»[50]. Разрушение этой машины привело и к падению финансирования и посещаемости, поскольку посетитель теперь сам должен был оплачивать поход в музей (раньше за многих это делали профсоюзы). Особенно стоит отметить, что авторы подчеркивают роль такого аспекта, как «способность привлечь к своей работе широкий круг друзей музея, спонсоров, в той или иной степени включенных в сферы его интересов»[51]. Среди недостатков данной работы можно отметить то, что авторы не уделяют внимание самим музеям, их выбору в выставочной или иной деятельности, чем они руководствовались в том или ином решении. Кроме того, не показана роль дизайна выставок, их наполнения, в то время как содержание затронуто только по касательной.

Статья Петруниной «Два лица одного музея. «Ночь музеев» в Третьяковской галерее» анализирует состав посетителей данного мероприятия в данном музее. Автор анализирует гендерный, профессиональный состав, образование, мотивацию пришедшей публики, чтобы составить два портрета, пришедшего в «старую» Третьяковскую Галерею в Лаврушинском переулке и в «новую» на Крымском Валу. Несмотря на эти измерения, многие объяснения в статье носят поверхностный характер с непонятными причинами, такими как расслоение общества и уничтожение оборонного комплекса[52]. В остальном статья носит характер эмпирического социологического исследования.

Другой ряд статей посвящен анализу музея как социального института. Статья «Частные коллекции, меценатство, музеи» Н. Петровой анализирует «социокультурную функцию частных собраний» и исследует «социодинамику музеев, меценатства и крупных частных собраний на территории Саратовской области»[53] [54] . В общем, социологическая часть статьи сводится к рассуждению о роли социологии в музейном деле. Сама статья никак не применяет ни социологический метод, ни какую-либо из известных теорий, которые автор предлагает изучать музейным сотрудникам. Автор пытается также построить теоретическую модель рождения музея из меценатства.

Статья А. М. Акулича «Музей как социальный институт» пытается проанализировать музей сквозь призму институционального подхода . При этом автор ограничивается только перечислением разных видов данного подхода, а также определений и функций музеев, которые подпадают под этот подход. Согласно его взгляду, музей представляет собой социальный институт, который удовлетворяет потребности людей (общества) в накоплении и сохранении информации о прошлом, а также о главных ценностях. Статья не касается никаких исторических моментов развития музейного дела в России, а также не пытается анализировать конкретные примеры, в основном она сводится к повторению одних и тех же формул о функциях музея в обществе. Тем более автор не видит за функциями ни конкретных действующих людей, ни особенные экспонаты, которые играют какую-то роль в музее.

Статья А. А. Чернеги «Проблемы и перспективы институционализации музея в Российском обществе на современном этапе» продолжает вслед за Акуличем рассматривать музей как социальный институт, выполняющий в обществе множество функций. Анализируя эмпирический материал, полученный из опроса пятидесяти школьников и студентов, нескольких интервью и бесед с экспертами по музею, автор говорит о внутренней («отсутствие должных коммуникативных практик между различными типами музейных работников») и внешней («неразвитость связей музея с широкой общественностью»[55]) закрытости музея. Также отмечается, что многие музеи не применяют новые принципы работы с посетителями, «активизирующие их познавательные, рекреационные, коммуникативные способности в процессе потребления музейных услуг»[56]. Автор видит преодоление этих проблем в переходе к парадигме со-участия и со-творчества. Недостатком работы можно отметить неясность, как автор использует структурный функционализм и тем более теорию систем Н. Лумана.

Б. Гладарев и Ж. Цинман в статье «Дом школа, врачи, музеи: потребительские практики среднего класса» пишут о том, что посещение музея является одной из составляющих культурных практик потребления, и что представители среднего класса еженедельно посещают музеи, театры или иные подобные заведения[57]. Однако небольшая часть параграфа не позволяет отнести работу к социологии музеев, хотя рассмотрение похода музей как потребительской практики весьма любопытно.

Таким образом, в небогатом поле отечественной социологии музеев можно выделить следующие направления: во-первых, это философские работы, такие как работа Дубина, не предполагающие конкретного проекта, но связанные скорее с размышлениями маститого автора. Во-вторых, это ряд работ, анализирующих отношение между музеем и публикой и концептуализирующих музей как определенную культурную форму (дискурсивную формацию), которая отражает или создает определенное коммуникативное пространство. При этом авторы выступают за то, чтобы это пространство расширялось и включало в себя новые идентичности (транснациональные у Беззубовой) и опыт посетителей (статья Батюты, Каменского и Рамзина). В-третьих, это статьи по результатам эмпирических исследований, как например статьи Козиева и Петруниной, в которых излагаются основные паттерны посещения музея. В-четвертых, это «институциональные» работы, которые являются таковыми, скорее, по самоназванию, поскольку какой-то внятной эмпирической или теоретической программы они не предлагают. Наконец, есть некоторые работы, затрагивающие музей периферийно, как например статья Гладарева и Цинман о практиках среднего класса. Нужно отметить, что ни одно из этих направлений не нацелено на исследование внутреннего мира музея ни социологическими, ни этнографическими методами. Музей представлен в этих работах как sui generis (кроме работ Беззубовой), без понимания внутренних смыслов, практик и стратегий музейных сотрудников внутри музеев. Многие из отечественных исследований повторяют ошибки зарубежных авторов, видя в музее некоторый фетишизированный объект (институт, пространство), выполняющий определенные функции (чаще всего сохранения наследия и просвещения) и словно бы навеки прикрепленный к некоторому обществу. Крайне мало работ написано в ключе критики идеологии, многие из них скорее согласны с тем и, более того, ставят себе целью убедить читателя, что музеи это благо для общества, не пытаясь проанализировать, как конкретно музеи конструируют образы прошлого, этноса, нации, технологии и т.д. Без такого анализа, как нам видется, социология музеев будет находиться все еще в мертвой точке, не способная выбраться ни из трясины старого структурно­функционалистского подхода музеологов, ни из когтей зарубежных исследователей, анализирующих собственные музейные диспозитивы.

<< | >>
Источник: Руденко Николай Иванович. Музейные практики производства культуры: на примере выставочной деятельности Российского этнографического музея. 2015

Еще по теме 1.1.2. Отечественная социология музеев:

  1. ОТЕЧЕСТВЕННАЯ АРХИТЕКТУРА И СОЦИОЛОГИЯ
  2. 2.3. Отечественные социологи в МСА
  3. 2.3. Отечественная социология, проблемы и перспективы развития
  4. о ПОКОЛЕНИЯХ ОТЕЧЕСТВЕННЫХ социологов НА ПРОТЯЖЕНИИ ПОЛУВЕКА9
  5. Из истории отечественной социологии труда
  6. Немного о прошлом и настоящем отечественной социологии
  7. Часть 1 О судьбе, творчестве и отечественной социологии
  8. ОТЕЧЕСТВЕННАЯ СОЦИОЛОГИЯ ГОРОДА И АРХИТЕКТУРА В РАБОТАХ О. ЯНИЦКОГО, Л. КОГАНА И ДРУГИХ
  9. Чуркин И. Н.. Вторая мировая война. Великая Отечественная война советского народа (1939-1945 гг.) : методические указания по курсу отечественной истории для студентов технического вуза всех специальностей / И. Н. Чуркин. - Ульяновск : УлГТУ,2009. - 64 с., 2009
  10. А. ПОДХОД К СОЦИОЛОГИИ АРХИТЕКТУРЫ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ТЕОРИЙ И МНОГООБРАЗНЫХ ПОДРАЗДЕЛОВ СОЦИОЛОГИИ