Детрадиционализация, ретрадиционализация или модернизация традиционности?


Каково место традиций в сегодняшнем модернизированном,
I лобализированном и информатизированном мире? Аналитики по-разному отвечают на этот вопрос. Некоторые из них утверждают, что в целом происходит процесс деградации «подлинных» традиций и замена их «искусственными» заменителями, суррогатами, навязываемыми индивидам государством, бюрократическими ор- пшизациями, потребительским капитализмом, политическими »литами, промоутерами медиа, культурной и туристической индустрией, причем степень контроля над сознанием и поведением и последнем случае выше, чем тот, который когда-либо осуществ- иили традиции28. Впрочем, подобная «ностальгическая» точка зрения среди специалистов встречается сравнительно редко.
Гораздо более широкое распространение получила концепция •детрадиционализации», разработанная Ульрихом Беком и, главным образом, Энтони Гидценсом. Оба они исходят из того, что современность (modernity) в принципе разрушает традицию. Тем не менее «детрадиционализация» в полной мере происходит только на стадии «общества риска» и «рефлексивной модернизации» (1gt;ек) или «позднего» («высокого») модерна (Гидденс). В частности, Бек обосновывает факт «детрадиционализации индустриально-общественных форм жизни», и вместе с тем — исчезновения цхщиционных форм классового деления, их замены индивидуальными и «малогрупповыми» различиями, индивидуализации социального неравенства, а также, несмотря на критику идеи про- ipecca, «согласия на прогресс» как легитимирующей силы и современных обществах29.
Согласно Гидденсу, на ранних фазах современного социально- к) развития сотрудничество между модерном и традицией имело иажное значение. Последняя сохраняла свое влияние, особенно на уровне локальных общин. Но ранние институты модерна не только зависели от существовавших традиций, но и создавали новые. Основанная на традиции «шаблонная истина» («formulaic truth») и связанные с ней ритуалы стали действовать в новых сферах, наиболее важной из которых оказалась «нация»30. Даже в наиболее модернизированных обществах традиции полностью не исчезают, он и сохраняются и в некоторых отношениях и контекстах даже расцветают. В каком же смысле и в каких обличьях традиции сохраняются в обществах «позднего модерна»? Их особенность заключается в том, что они отрываются от определенных мест и времен, к которым были привязаны в домодерных и раннемодерных. Будучи старыми или новыми, традиции в современном мире существуют в одном из двух вариантов. 1) Они «могут дискурсивно и ясно выражаться и отстаиваться, иными словами, обосновываться как имеющие ценность в мире множества конкурирующих ценностей»31. 2) В противном случае традиция становится фундаментализмом, «традицией в традиционном смысле», т. е. утверждением «шаблонной истины безотносительно к последствиям»32. В целом, Гидденс полагает, что в современном глобализирующемся мире традиции сохраняются лишь постольку, поскольку они доступны для дискурсивного оправдания и готовы к открытому диалогу не только с другими традициями, но и с альтернативными образами действия33. Единственной альтернативой такого подхода к традициям является насилие. Таким образом, традиции, по Гидденсу, хотя и в ослабленном, трансформированном и рационализированном виде, продолжают, тем не менее, составлять один из элементов обществ высокого (позднего) модерна, отличающихся такими чертами, как неустойчивость, риск и рефлексивность. Учитывая это, используемый им термин «детрадиционалйзация» нельзя признать удачным. Во-первых, он неудачен по существу. Во-вторых, он неточно выражает и искажает суть его собственной позиции34. Знакомство с ней демонстрирует нам, что речь в данном случае идет не о детрадиционализации, а о трансформации традиционности, т. е. существенном изменении содержания традиций, их места в социальной жизни и взаимодействия с другими, нетрадиционными или антитрадиционными культурными образцами и действиями и (или) включенности в них.
Вот почему взгляды тех аналитиков, которые не считают, что детрадиционализация имеет место, и, соответственно, не пользуются данным термином, по существу зачастую почти не отличаются от взглядов Гидденса. Некоторые развивают близкие им положения, доказывая при этом, что детрадиционализации нет. Об этом свидетельствует, в частности, изданный в Великобритании сборник «Детрадиционализация» (1996), ряд авторов которого, вопреки его заглавию, как раз и заняты тем, что доказывают отсутствие детрадиционализации или даже наличие «ретрадиционализа- ции»35. В частности, один из них, Джон Томпсон, опираясь в общем примерно на те же факты и тенденции, что и Гидденс, и приходя примерно к тем же выводам, тем не менее, достаточно убедительно показывает, что в современных обществах происходит не детрадиционализация, а изменение роли традиций, связан- мое с их делокализацией и медиатизацией, и что картина в данном отношении гораздо более сложна36.
Томпсон выделяет четыре аспекта традиции: «герменевтический» (передаваемая индивидами от поколения к поколению интерпретативная система, способ понимания мира), «нормативный», «аспект легитимации» и «аспект идентичности». Основываясь на этом различении, он обосновывает следующие положения37. 1) С развитием обществ модерна наблюдается последовательный упадок традиционного основания действия и власти; иными словами, уменьшается значение «нормативного» и «леги- I имационного» аспектов традиции. 2) Однако в других отношениях она сохраняет свое значение: в качестве средства придания смысла миру («герменевтический» аспект) и способа создания чувства принадлежности («идентификационный» аспект). 3) Хотя традиция сохраняет свое значение, она испытывает серьезные трансформации: передача символических форм, включающих традиции, все больше отрывается от социального взаимодействия и общих местах обитания. Традиции не исчезают, но они перестают прочно «пришвартовываться» (lose their moorings) к общим местам повседневной жизни. 4) Отрыв традиций от этих мест не означает, что они свободно несутся куда угодно; наоборот, они сохраняются, только если непрерывно вновь внедряются (re-em- bcdded) в новые контексты и пришвартовываются к новым территориальным единицам. Как видим, позиция Томпсона в ряде пунктов близка позиции Гидденса, но, в отличие от последнего, он пс считает уместным говорить о «детрадиционализации».
Оригинальностью в данном вопросе отличается точка зрения французского социолога Бруно Латура. В отличие от предыдущих теоретиков, он считает, что современная эпоха не является ни «модерной» ни, тем более, «постмодерной»; ее следует квалифициро- иать как просто «амодерную». В работе с характерным названием «Мы никогда не были модерными» он стремится показать, что само деление на «до-модерное» и «модерное», «архаическое» и «передо- ное» и т. п. содержит в себе специфическую линейную темпораль- ность, линейное видение времени. Между тем, иная временная перспектива и ретроспектива совсем не принуждает нас к использованию подобных ярлыков, поскольку тогда любой набор современных элементов может соединять в себе элементы, почерпнутые in разных времен. В такой системе координат наши действия следу- е т признать политемпоральными. «Модернизм, так же как и его ан- I и - и постмодерные королларии, был лишь временным результатом отбора, осуществленного небольшим числом агентов от имени исех»38. Но если «мы» никогда не были «модерными», то это одно- нременно означает, что «мы» никогда не были и не являемся «традиционными». Представление о существовании неизменной традиции, так же как и обществ без истории, — это иллюзия. «Человек не рождается традиционным; он становится традиционным, делая этот выбор посредством постоянной инновации. Идея идентичного повторения прошлого и идея радикального разрыва с любым прошлым являются симметричными результатами одной и той же концепции времени. Мы не можем вернуться к прошлому, к традиции, к повторению, потому что эти большие неподвижные области представляют собой искаженную картину земли, которая нам сегодня больше не обещана: прогресса, перманентной революции, модернизации, полета вперед»39, — пишет Латур.
Что же делать, если «мы» не можем двигаться ни вперед, ни назад? Отвечая на этот вопрос, французский социолог подчеркивает, что мы никогда и не двигались подобным образом, а всегда активно сортировали (have sorted out) различные элементы принадлежности к различным временам. Мы никогда не были погружены в однородный планетарный поток, исходящий из будущего или глубин прошлого.
Таких потоков никогда не было, их нет и сегодня. Мы можем действовать иначе, а именно вернуться к многочисленным сущностям, которые всегда развивались по-разному. Если существуют еще многие из нас, кто отвоевал способность осуществлять нашу собственную сортировку из элементов, принадлежащих нашему времени, мы вновь откроем свободу движения, которую модернизм у нас отвергал и которую мы в действительности никогда не теряли.
Как видно, позиция Латура является радикально антимодер- нистской и плюралистической. Его взгляды на модерн и традицию включены в более широкую теорию, которую здесь не место обсуждать. Отметим лишь, что нарисованная им картина модерна, с одной стороны, фиксирует внимание на некоторых его важных особенностях и уязвимых чертах, с другой — носит несколько утрированный и упрощенный характер, приписывая «проекту» модерна стройность, единство и завершенность замысла, которой, вероятно, у него не было. Нарисованный им идеальный и негативный образ проекта модерна, вероятно, слишком далек от реальности, особенно если иметь в виду не отдельных идеологов этого проекта, а тех, кому он, собственно, был адресован и кого он призван был увлечь. Исходя из этого, уместно, на наш взгляд, продолжить и перефразировать тезис Латура, сформулированный в заглавии его труда, следующим образом: «Мы не только никогда не были, но и не хотели быть модерными».
Действительно, теории и само понятие модернизации зачастую страдают телеологизмом, или финализмом: представлением о том, что все общества движимы стремлением к некой единой цели.
Мри этом, согласно данному представлению, одни общества уже постигли этой цели, другие к ней приблизились, а третьи от нее да- иски или даже еще больше удаляются. Но этого недостатка можно избежать или, по крайней мере, его можно уменьшить, если не ин- к'риретировать соответствующие процессы как единый «проект», который осознанно и целенаправленно реализовывался на протяжении столетий, как однонаправленное движение всех обществ к одному и тому же пункту назначения. Следует иметь в виду, что и последние полтора столетия в социологических теориях в данном отношении произошла довольно значительная «модернизация мо- пернизационных теорий», в результате которой указанный фундаментальный изъян существенно уменьшился. Достаточно сравнить первоначальные варианты теорий модернизации в широком смысле (а без них аналогичные теории в узком смысле, применительно к целенаправленным изменениям в «незападных» странах, немыслимы), такие как теории прогресса и эволюции общества, зачастую отождествляемого с человечеством, с последующими воззрениями, рассматривающими модернизации как множественные в различных отношениях процессы, о чем шла речь выше. Радикальные критики теорий модернизации склонны рассматривать последнюю кик реализацию единого замысла, проекта, но в действительности его не было. Они приписывают качества цельности, связности и целенаправленности «проекта» многим явлениям и процессам, которые на самом деле были непреднамеренными последствиями социальных идей, идеалов и действий. В этом отношении телеологизм присущ как раз радикальным критикам модерна. В качестве эталона они берут радикальные или первоначальные теории модернизации или сводят к ним все эти теории.
Впрочем, полный отказ от идеи более или менее универсально- I о характера модернизации и наличия в ней, как и в ее результате, — обществе модерна, — общих признаков, невозможен и не нужен. Такой отказ чреват еще более серьезными изъянами: представлением о полной несоизмеримости и несопоставимости обществ и культур, абсолютным релятивизмом в анализе и оценке их состояния, движения и взаимодействия. В конце концов, несмотря на все разнообразие и многообразие путей и результатов модернизации, в ней существуют общие черты, и не видеть их не- иотможно40. И дело здесь не в том, что некие идеологи их задумали, а некие исполнители стали их рьяно претворять в жизнь так, как будто речь идет о какой-то «команде» модернизаторов и модернистов. Черты модерна лишь частично сформировались в результате соответствующего «проекта»; как и вообще в социокультурных процессах, они в значительной мере явились определенным общим следствием непреднамеренных действий и тенденций, взаимодействий и взаимовлияний. Кроме того, они существуют и сложились как общая результирующая намерений, целей и деятельности различных агентов, групп, обществ и соответствующих проектов41. Данные проекты различались изначально в разных странах европейского мира и лишь post festum приобрели черты цельности, завершенности и гармонии единого «проекта», прежде всего в трудах теоретиков, дававших ему ретроспективную оценку. Они различались и впоследствии и различаются до сих пор в «модернизирующихся» и «модернизированных» обществах, «западных» и «восточных», «северных» и «южных». Тем не менее вольно и невольно сохраняя свою специфику и различия, они прямо или косвенно сохраняют, культивируют и развивают общие черты общества модерна, как «раннего», так и «позднего». Влияние традиций при этом безусловно, но и сами они неизбежно испытывают серьезные трансформации.
В настоящее время происходит процесс, который можно назвать модернизацией традиционности. Если в традиционных обществах доминируют инерция, следование заветам предков, традиции-привычки, которые: 1) установлены раз и навсегда, более или менее неизменны и однозначны, 2) интерпретируются специальными хранителями традиции (жрецами, священниками, правителями), то теперь они: а) подвижны, б) свободно интерпретируются самими разнообразными социальными субъектами. Наряду с традициями- привычками, воспроизводящими некогда установленный порядок вещей, появляются другие виды традиций: традиция-реставрация, традиция-реконструкция, традиция-ностальгия, традиция-утопия, традиция-революция и т. д. Но дело не только в изменении сущности традиций, их структурной дифференциации, но и в изменении их функциональной роли, роли традиционности как таковой. Во всех аспектах и функциях — ценностно-нормативной, герменевтической, легитимирующей и идентификационной — у традиции появляются конкуренты: заимствованные традиционные, нетрадиционные, инновационные формы социального действия, социальной регуляции и саморегуляции, выполняющие те же функции.
Из предыдущего следует, что в настоящее время, в связи с процессами глобализации, информатизации, развития средств коммуникации, расширяется диапазон отбираемых и актуализируемых традиционных культурных образцов различных обществ. Усиливается их подвижность, интенсифицируются процессы взаимообмена, заимствования, диффузии. Интенсифицируются не только инновации, но и процессы их традиционализации. Происходит «делокализация» и «детемпорализация» традиций, их отрыв от фиксированных пространственных и временных рамок. При этом постоянное движение традиционных образцов происходит не

только от «центра» к «периферии» мировой системы, но и в обратном направлении. Традиции и инновации сегодня образуют неразрывное единство: они превращаются друг в друга и не могут существовать друг без друга, так же как без культурных заимствований, диффузии, моды, туризма, самых разных форм глобализации и информатизации.
Сегодня в большей степени, чем когда-либо, традиции являются объектом выбора, интерпретации и актуализации, индивиды и социальные акторы выбирают не только свое настоящее, не только свое будущее, но и прошлое. Традиционные культурные образцы нередко содержатся внутри самых разных инноваций. Зачастую традиции выступают в качестве своего рода оболочки инноваций, и наоборот. Происходит традиционализация тех явлений, которые раньше считались нетрадиционными или анти- традиционными. В частности, утопии перестали быть сугубо инновационными и «футуристскими» явлениями: в современную жоху чрезвычайно важную роль играют традиционалистские утопии и традиционалистское прожектерство. С другой стороны, религиозный и этнический фундаментализм, выступающий от имени традиции, в действительности нередко представляет собой радикальную инновацию.
В общем, «традиционные инновации», с одной стороны, и «инновационные традиции», — с другой, сегодня можно рассматривать не как своего рода соШгаёШю т афесЮ, аналог «белой черноты» или «черной белизны», а как взаимозависимые, взаимодополняющие и взаимопроникающие факторы и элементы социокультурных изменений. Все это наблюдается в современной России.
 
<< | >>
Источник: А.Б. Гофман. Традиции и инновации в современной России. Социологический анализ взаимодействия и динамики. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). — 543 с.. 2008

Еще по теме Детрадиционализация, ретрадиционализация или модернизация традиционности?:

  1. РАЗДЕЛ I Индустриальная модернизация традиционного общества (1900—1914)
  2. 1. Монархии патриархальные или традиционные
  3. ТРАДИЦИОННЫЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ, ИЛИ НЕИЗМЕННЫЕ ИНТЕРЬЕРЫ
  4. ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЕ ФОРМАТЫ МОДЕРНИЗАЦИИ ИЛИ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ФИЛОСОФИИ Байжол Карипбаев
  5. МОДЕРНИЗАЦИЯ
  6. МОДЕРНИЗАЦИЯ
  7. Модернизации, традиции и инновации
  8. ПРИЧИНЫ МОДЕРНИЗАЦИИ
  9. Концепция модернизации
  10. Критика идеи модернизации
  11. Механизмы модернизации
  12. О Теории модернизации, старые и новые
  13. 6.13. Общество и процессы модернизации
  14. Модернизация ислама
  15. Экзогенная модернизация: колониальный вариант