<<
>>

Досоветское и советское: от революционного к традиционному

Для того чтобы осмыслить соотношение традиционных и новых культурных образцов в современной России, полезно сравнить нынешнюю ситуацию с ситуацией после октября 1917 г. Точно так же, как сегодня мы пытаемся понять соотношение постсоветского и советского, уже в первые послеоктябрьские годы многие стали кшумываться о том, как соотносятся советские и досоветские периоды в истории страны.
Уже тогда начались дискуссии, продолжающиеся по сей день, о том, означает ли новый строй радикальный разрыв с прошлым или, несмотря на кровавый характер революции и гражданскую войну, в нем имеет место фундаментальная преемственность. Так, например, Николай Бердяев подчеркивал преемственный и органичный характер большевизма по отношению к истории России, его глубоко национальный и традиционный характер. Напротив, Марсель Мосс, выдающийся французский социолог и социальный антрополог, активно участвовавший в социалистическом движении и специально изучавший большевизм, полагал, что, несмотря на известную преемственность царизма и большевизма, в равной мере далеких от интересов и чаяний российского общества, большевистский режим - это результат революционного заговора бланкистского типа, непродуманный и неудачный эксперимент «активного меньшинства», который носит преимущественно нетрадиционный для России характер, не соответствует «общей воле» «неактивного большинства» и насильственно навязан ему42. Эти две точки зрения, сформулированные в 20—30-е годы, и в то время, и впоследствии постоянно воспроизводились с различными вариациями и продолжают воспроизводиться до сих пор.
Той же позиции, что и Бердяев, придерживался, в частности, и Василий Шульгин, известный монархист и один из вождей монархической контрреволюции. Уже в 1920 г. этот убежденный противник большевизма признает, что большевики, несмотря на всю его неприязнь к ним, в действительности осуществляют и осуществят то дело, за которое он боролся всю жизнь. Он подчеркивает преемственность советской России по отношению к досоветской, вопреки всем коллизиям, разрывам и революционным потрясениям. С его точки зрения, что бы ни думали и ни говорили большевики, они восстанавливают могущество, единство и границы России «до ее естественных пределов», а также «подготовляют пришествие самодержца всероссийского», который будет «истинно красным по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым»43.
Противоположной точки зрения, согласно которой Октябрьская революция и советский строй разорвали историческую преемственность в развитии страны, придерживаются, например, Александр Солженицын и известный историк Ален Безансон, расходящийся с ним в ряде других отношений44.
Почему эти позиции важны и актуальны сегодня? Во-первых, потому, что это интересно и поучительно с исторической точки зрения. Во-вторых, потому, что от того, какая из них, явно или неявно, признается верной, зависит, в частности, оценка нынешнего пути развития российского общества. Если 74 года существования Советского Союза были своего рода лакуной в истории страны, если этот трагический этап в ее жизни был «неестественным», «ненормальным» и «нетрадиционным», то логично предположить, что восстановление нарушенной преемственности и «нормального» хода исторического процесса означает возврат (насколько вообще возможен возврат в истории - отдельная тема) к дооктябрьским временам и соответствующим институтам.
Если же СССР представляет собой более или менее «естественное» и «ноомальное» шено в истории страны, так или иначе включенное в российскую традицию, то в настоящее время следует опираться на это звено или какие-то его элементы.
Необходимо отметить, что сами большевики неоднозначно п изменчиво интерпретировали свои взаимоотношения с традиционным прошлым российского общества. Первоначально они всячески подчеркивали факт разрыва с ним45. Предполагалось, что с Октября начинается совершенно новая и беспрецедентная эра и мировой истории, которая ассоциировалась с идеей победы Мировой революции. Когда выяснилось, что последняя задерживается на неопределенное время, большевики взяли курс на всемерное укрепление и расширение Советского Союза с тем, чтобы со временем превратить его во всемирное социалистическое государство, в МССР, Мировую Социалистическую Советскую Республику46. Заявленный разрыв с прошлым сохранялся в той или иной степени и форме в течение всего существования Советского Сою- |ц. Однако утверждение идеологии советского патриотизма как непрерывно расширяющегося российско-сЬветского социалистического отечества сопровождалось постепенным возрождением и даже усилением многих хорошо известных аспектов традиционной дооктябрьской идеологии российской власти: полной централизации и концентрации социально-экономической жизни, «культа личности», всесилия государства и его бюрократического аппарата, тотального господства «единственно верного учения», насильственного подавления личных и гражданских свобод, анти- итадничества («борьба с империализмом») и т. п.
Таким образом, предсказание В.В. Шульгина, сделанное и 1920 г., оказалось пророческим. В самом деле, постепенно выяснилось, что, несмотря на радикализм большевистского проекта, полную смену социокультурной и политической символики и морс крови, пролитой в революции и гражданской войне, 25 октября 1917 г. система традиционных социальных институтов, существо- навших до февраля этого же года, себя восстановила. Произошел поворот на 360 градусов, и новые люди, большевики, самоотверженно и беспощадно боровшиеся с царским режимом, продолжили его же старую «генеральную линию».
Интересно, как в связи с этим эволюционировало представление большевизма о времени, а вместе с тем, его трактовка собственных идеалов и традиций. Здесь наглядно прослеживается феномен превращения утопического сознания в традиционалистское. Для понимания такого превращения представляется полезным обратиться к некоторым идеям позднего Эмиля Дюркгейма. В свое иремя он отмечал в социальном развитии чередование «творческих» («новаторских») и «обычных» периодов, напоминающее из

вестное различение «критических» и «органических» эпох Сен- Симоном и Контом. «Творческие» периоды, помимо прочего, отличаются тем, что идеалы, без которых, по Дюркгейму, никакое общество существовать не может, представляются социальным субъектам почти совпадающими с реальностью, кажутся совсем близкими к осуществлению и помещаются в близкое, весьма достижимое будущее47. В сменяющие эти времена «плодотворной бури» спокойные, «обычные» периоды идеалы не исчезают и сохраняют свое очарование, но уже не смешиваются с реальностью, а существуют в форме воспоминания. Происходит опрокидывание идеалов в прошлое, их ритуализация, в результате чего они все больше выступают в форме традиций, праздников и разного рода церемоний48.
Такой подход позволяет нам лучше понять смену утопического и традиционного типов сознания, а также особенности социокультурного времени, сжатого и быстрого в «новаторские» периоды, растянутого и медленного — в обычные. С этих позиций можно объяснить и специфику социального времени в ходе революций (не случайно названных К. Марксом «локомотивами истории»), и загадку «нетерпения», часто присущего революционному сознанию.
Подобные метаморфозы в истолковании и временном восприятии идеалов можно проследить и в истории советского общества. Поколению революционеров, совершивших Октябрьскую революцию, была свойственна непоколебимая убежденность в том, что дети их, не говоря уже о внуках, безусловно, будут жить при коммунизме: настолько коммунистический идеал казался близким к осуществлению. В 1920 г. В.И. Ленин решительно заявлял, что комсомольцы того времени смогут «начать и довести до конца постройку здания коммунистического общества», и уверенно обещал, что «поколение, которому теперь 15 лет», «через 10—20 лет будет жить в коммунистическом обществе»49. Сегодня эти декларации кажутся странными, наивными или, наоборот, лицемерными пропагандистскими уловками, но скорее всего вождь в данном случае искренне верил в то, о чем говорил с трибуны.
Такого рода представления и соответствующий тип сознания в нормальных условиях должны были бы довольно быстро смениться более реалистичными. Но они сохранялись и, главное, искусственно поддерживались десятилетиями в результате разного рода постоянно принимаемых «чрезвычайных» мер, репрессий, «промывания мозгов», изоляции от внешнего мира. Они получили выражение и 40 лет спустя в известном утверждении Н.С. Хрущёва
о              том, что «нынешнее» поколение советских людей будет жить при коммунизме. При этом благоразумно не уточнялось, о каком, собственно, поколении идет речь: о только что родившихся младен- нач. стариках или людях среднего возраста. Но уже в период «запоя» временная перспектива изменяется. Это проявилось, в частности, в концепции «развитого социализма», призванной обосновать перенос достижения коммунистического идеала на неопределенное время. В это же время в идеолого-пропагандистской деятельности КПСС все больше преобладает установка на нос питание советских людей в духе революционных, боевых и тру- ноных традиций, что нашло отражение в ряде партийных решений. Таким образом происходила ритуализация и традиционализация идеала, его перенесение из «светлого» будущего в «славное» прошлое. Если вначале традиция находилась на службе и в подчинении у утопии, то в конце, наоборот, утопия оказалась подчинена |р;щиции, отобранной и определенным образом сконструированной советской властью.
Советская власть всегда осуществляла своеобразную «политику фадиции» и, вместе с тем, тотальный контроль над коллективной памятью и оценками прошлого, как, впрочем, и в других областях культуры. Постоянно происходил властный отбор и официальное санкционирование того, что «хорошо» и что «плохо» в социокультурном наследии, что разрешено для современного использования, а что запрещено, вплоть до запрета упоминания. Нельзя ска- 1апgt;, чтобы эта политика была однозначной, последовательной и неизменной. Она носила в целом инструментальный, дифференцированный и конъюнктурный характер, подчиняясь специфически понимаемым стратегическим и тактическим политическим I ребованиям. Стремление создать совершенно особую «пролетарскую» культуру, полностью отрицающую культурные традиции, иногда наблюдавшееся в 20-е годы в разных областях жизни, от диктатуры до архитектуры и строительства «домов-коммун», было довольно быстро пресечено. А «Пролеткульт», существовавшая с 1917 г. организация, пытавшаяся реализовать подобную про- рамму и не полностью подчинявшаяся официальному партийному начальству, подвергался постоянной критике и в 1932 г. был никвидирован. В целом репрессивная политика в отношении пра- мославия и других традиционных конфессий становилась то более, го менее жесткой. Одновременно активно внедрялись идеологические стандарты, призванные служить сакральными заменителями традиционных религиозных верований и практик. В той мере, в какой последние сохранялись, они также находились под жестким партийным контролем.
Особое место в советском обществе занимала политика власти м области ритуалов. Некоторые дооктябрьские ритуалы, церемонии и праздники были сначала запрещены, затем вновь разрешены. Например, празднование Нового года с елкой, игрушками и другими праздничными атрибутами, запрещенное после революции, было вновь разрешено во второй половине 30-х годов, хотя и в сопровождении ряда новых советских элементов, заменивших традиционную религиозную символику. Уже с 20-х годов предпринимаются усилия по созданию специфической советской обрядности. Придумываются новые ритуалы, вроде «октябрин» (вместо крестин), «красных свадеб», «красных похорон» и т. п. Впоследствии конструирование и внедрение новых обрядов превратилось в особый жанр, или вид творчества. В этом жанре трудилось множество работников культуры, издавалась масса специальных методических разработок и рекомендаций. Как правило, попытки внедрения такого рода ритуалов и придания им статуса традиционности, несмотря на усилия идеологических работников, были безуспешными.
Правда, некоторые советские общегражданские праздники, как правило, объявленные нерабочими днями, такие как 7-е ноября, 1-е мая, 9-е мая, 23-е февраля и 8-е марта, вполне укоренились. Но им не всегда приписывались изначально задуманные властью идеологические значения. Так, 1 мая постепенно стал истолковываться как праздник весны, 8 марта - просто праздник женщин, а 23 февраля — праздник представителей противоположного пола, оторвавшись в значительной мере от первоначальных ассоциаций с борьбой угнетенных трудящихся женщин в западных странах во втором случае, эксплуатируемых трудящихся обоего пола (в этих же странах) — в первом и с Советской Армией — в третьем.
С 60—70-х годов, в связи с ростом участия населения в религиозных праздниках, в частности Пасхи, власти стали использовать различные меры силового и административного воздействия, с привлечением комсомольского «актива» и народных дружинников, против посещения храмов в праздничные дни, точно так же как раньше это делалось по отношению к «стилягам» и другим сторонникам «неправильной», «не нашей» моды. Весьма оригинальным способом антирелигиозной пропаганды с 60-х годов, впрочем, также не очень успешным, стала традиция работы кинотеатров в пасхальную ночь с показом наиболее популярных фильмов с целью отвлечь людей от участия в религиозных церемониях.
Весьма важным компонентом «политики традиции» Советской власти стали переименования: городов и других населенных пунктов, улиц, заводов и т. д. Особенно активной эта деятельность была в первые послеоктябрьские десятилетия, но и впоследствии она продолжалась вплоть до последних лет существования СССР. В зависимости от политической конъюнктуры, от того, был ли тот или иной «вождь» в данный момент в фаворе или в опале, имена то давались, то отнимались, то вновь возвращались. Например, город

Ююнка в 1924 г. был переименован в Сталино, затем в 1961 г. — и Донецк; город Царицын в 1925 г. — в Сталинград, затем в 1961 г. — и Волгоград; город Пермь с 1940 по 1957 г. назывался Молотов и был Инмен этого имени после того, как Молотов-человек попал в опалу и мранление Н.С. Хрущёва. То же самое случилось с московским ме- роиолитеном, который, до того как получить привычное для советских времен имя Ленина, носил имя другого сталинского наркома, М. Кагановича, снятого со своих постов тем же Хрущёвым вместе I- Молотовым за участие в «антипартийной группе».
Но чемпионом по переименованиям в советские времена по ир;ту может считаться украинский город Луганск, который переименовывался в общей сложности четыре раза! В 1935 г. он был переименован в Ворошиловград, в честь еще одного верного соратника Сталина, К.Е. Ворошилова; затем в 1958 г. (из-за участия последнего в той же «антипартийной группе») — опять в Луганск; пнем, в 1970 г., — опять в Ворошиловград; и, наконец, в 1990 г. — снова в Луганск; это имя город (пока, во всяком случае) носит и поныне. Таким образом, выстраивается следующая цепочка на- шлний: 1) Луганск - 2) Ворошиловград — 3) Луганск — 4) Ворошиловград — 5) Луганск. Можно предположить, что столь частые изменения названия родного города могли серьезно отразиться на формировании личной идентичности горожан, которых, в сущности, постоянно переименовывали вместе с городом, причем помимо их воли.
В целом, вопреки вполне ностальгическому мифу некоторых сегодняшних политгехнологов об эффективности идеологической работы Коммунистической партии, ее политика по отношению к социокультурному наследию носила противоречивый, непоследовательный и зачастую абсурдный характер. Часто она была эффективной и утилитарной только с позиции краткосрочной и изменчивой политической конъюнктуры. Но с точки зрения долгосрочной перспективы и стратегических целей она была как минимум неэффективна, да и сами эти цели постоянно менялись и незаметно для самих стратегов были вытеснены средствами их достижения. Хаос, абсурд и неразбериха, бюрократическое прожектерство под видом планирования, присутствовавшие повсюду, и полной мере проявились в политике по отношению к прошлому.
С одной стороны, социокультурному наследию был нанесен колоссальный ущерб, целые его пласты были безвозвратно уничтожены. С другой, — в стране создавались многочисленные музеи, и время от времени развивалось краеведческое движение. Каким бы всеобъемлющим ни был контроль над прошлым, он не мог проникнуть всюду. Безусловно, советская власть, посредством специально уполномоченных ею «хранителей традиции», всегда стремилась сама решать, какое прошлое нужно иметь стране. Но у нее не всегда и не везде это получалось. В частности, повседневная жизнь советских людей, особенно в последние годы советской власти, в значительной мере выходила из-под ее контроля и протекала более или менее спонтанно, с ориентацией на нерегламентируемую традицию. Иногда власть даже вынуждена была приспосабливаться к спонтанно формировавшимся тенденциям в отношении прошлого. Так, с 60-х годов среди широких кругов интеллигенции большую популярность получили посещения старинных русских городов и церквей (зачастую полуразрушенных), сохранившихся остатков религиозных памятников, памятников деревянного зодчества, разного рода ретро-моды. После разрушения огромного числа памятников и параллельно с ним партийное руководство даже проводит политику охраны «памятников истории и культуры» и создает специальные органы, ответственные за эту политику. Но здесь также часто наблюдается бюрократическая неразбериха и неэффективность. В 70—80-е годы можно было встретить запущенные, обветшавшие, полуразрушенные здания, в действительности никем не охраняемые, на которых могла красоваться мраморная табличка с гордой и грозной надписью: «Памятник истории (архитектуры и т. п.). Охраняется государством». Таким образом этот памятник мог «охраняться» вплоть до полного разрушения, разворовывания или пожара. В общем, оказалось, что одни элементы социокультурного наследия были целенаправленно и нецеленаправленно разрушены, а другие - также целенаправленно и нецеленаправленно сохранены. Это относится к самым разным областям жизни: от того, что принято называть памятниками природы, истории и культуры, до базовых образцов экономической и политической культуры населения страны.
Примерно такой же характер имели и инновации. Некоторые инновации были беспрецедентны. В частности, это относится к беспрецедентной по масштабам и степени этатизации, централизации и концентрации социально-экономической, политической и культурной сфер. Можно с полным основанием утверждать, что подобной степени не было ни на Западе, ни на Востоке, ни на Севере, ни на Юге, ни в самой России. Вряд ли можно найти такое общество, где человек, пожелавший открыть сапожную мастерскую или маленькое кафе, автоматически становился уголовным преступником. Такое положение усиливалось внедрением отраслевой структуры народного хозяйства и соответствующей структуры управления (совнаркомы, министерства и другие ведомства). Идея централизации и концентрации родственных предприятий в единую отрасль была разработана немецким промышленником и политическим деятелем, основателем компании «АЕГ Телефун- кен», Вальтером Ратенау. В качестве министра тыла он применил сс, и достаточно успешно, для нужд Германии во время Первой мировой войны. Но Ратенау придавал этой идее гораздо более фундаментальное значение и рассматривал ее как перспективу развития всей мировой экономики. Он исходил из того, что объединение родственных предприятий в единую отрасль, управляемую государством, будет способствовать устранению ненужной конкуренции, экономии ресурсов и повышению эффективности произ- иодства. Национализацию, планирование и отраслевой принцип строения и управления промышленностью он считал основой но- иого социального и государственного устройства50. Необходимо отметить, что Макс Вебер считал подобные идеи и проекты Рате- пау чрезвычайно опасными для развития экономики и энергично критиковал их. В Германии они в целом не были реализованы. Зато большевики истолковали эти идеи как истинно социалистические и стали практически внедрять их после периода «военного коммунизма» и неудачных попыток полной ликвидации рынка и товарно-денежных отношений. По существу, система отраслевого планирования промышленности и отраслевых промышленных министерств51 в СССР явилась большевистским истолкованием идей капиталиста Ратенау. В.И. Ленин был их большим энтузиастом и в период создания этой системы особенно внимательно изучал его труды52.
Внедренная большевиками отраслевая структура управления »кономикой существовала все годы Советской власти. Количество и степень дифференциации министерств и ведомств, управлявших различными отраслями народного хозяйства, были беспрецедентными. В разгар эпохи «застоя», к началу 1974 г., в СССР насчитывалось 29 общесоюзных и 31 союзно-республиканское министерства; а помимо этого, существовали еще министерства республиканские, другие управляющие ведомства, профильные отделы партийных органов и т. д. Например, машиностроительные министерства включали в себя, в частности, следующие: машиностроения; общего машиностроения; среднего машиностроения; строительного, дорожного и коммунального машиностроения; тяжелого, энергетического и транспортного машиностроения; химического и нефтяного машиностроения; тракторного и сельскохозяйственного машиностроения; машиностроения для животноводства и кормопроизводства; машиностроения для легкой и пищевой промышленности и бытовых приборов и г. д. Временами степень дифференциации отраслей становилась настолько высокой, что казалось, наступит момент, когда возникнут министерства прищепок для белья и лезвий для бритья. Подобная система была безусловно радикальнейшей инновацией. Но эта инновация продолжила и многократно усилила достаточно древнюю российскую традицию полного государственного контроля над промышленностью и другими сферами социально-экономической и культурной жизни.
Инновациями были такие внедренные в советское время институты, как директивное планирование, колхоз и совхоз, трудодни, прописка, комсомол, талоны на промышленные и продовольственные товары в мирное время, продовольственные «заказы» на промышленных предприятиях и в учреждениях, спецраспредели- тели, спецхраны и т. п., а также печально известный Гулаг, хотя и у этих инноваций можно, конечно, найти традиционные прецеденты в истории России и других стран.
В целом инновационный потенциал советского общества был весьма низок, что в конце концов и привело к фундаментальному отставанию 60—80-х годов в социально-экономической сфере от развитых индустриальных стран, первоначально скрытому, затем все более явному. Это было связано прежде всего с отсутствием или слабостью внутренних стимулов для инноваций. Внешние стимулы состояли прежде всего в потребностях обороны и стремлении к поддержанию статуса великой державы, а отсюда — постоянная задача «догнать и перегнать». Бесчисленные постановления «партии и правительства», призванные играть стимулирующую роль и требовавшие колоссальных ресурсов, были неэффективны. Нерыночная экономика не испытывала внутренней потребности в обновлении, в использовании научных и технологических открытий и достижений. Отсюда многочисленные лозунги и постановления относительно того, что наука должна «помогать» производству, так что последнее выступало как своего рода немощное существо, нуждающееся в помощи, а первая — как некая нерадивая благотворительница, которая норовит уклоняться от своей благотворительной миссии.
Была ли в советское время осуществлена модернизация? Если исходить из идеи множественности модернизаций, о которой шла речь выше, то следует подчеркнуть: советский строй был не первой, а очередной ее попыткой53. Ричард Лэйард и Джон Паркер в середине 90-х годов утверждали, что за последние три столетия Россия шесть раз поворачивалась лицом к Западу с целью модернизировать свою экономику и либерализовать общество. Пять предыдущих, с их точки зрения, закончились неудачей; сейчас имеет место шестая54. Александр Янов насчитывает 14 попыток реформирования российского общества с 1550 по 1985 г. Все они, с его точки зрения, также были неудачными и завершились либо контрреформами, либо стагнацией. Наряду с ними он выделяет семь попыток установления контрреформистских диктатур, из ко-

трых предпоследняя, связанная с именем В.И. Ленина, относится к 1918—1921 гг., а последняя — к 1929—1953 гг. (сталинизм)55.
В СССР модернизация несомненно произошла в определенных областях, таких как урбанизация, образование, естественные и технические науки, некоторые отрасли промышленности, прежде всего оборонные или связанные с ними56. Но эта модернизация, осуществленная ценой колоссальных усилий и жертв, довольно (»метро достигла своего предела и остановилась, поскольку была шторможена ее отсутствием в других областях. Что касается социально-политической, правовой, управленческой, гражданской сфер, то здесь, под инновационной оболочкой или без нее, советский режим был прямым продолжением или воспроизведением царского, а в некоторых аспектах был еще архаичней последнего. Вместе с тем он был отступлением от подлинно инновационных принципов, вызревавших в России на рубеже XIX—XX вв. и провозглашенных Февральской революцией 1917 года. 
<< | >>
Источник: А.Б. Гофман. Традиции и инновации в современной России. Социологический анализ взаимодействия и динамики. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). — 543 с.. 2008 {original}

Еще по теме Досоветское и советское: от революционного к традиционному:

  1. ОБСТАНОВКА НА ФРОНТАХ СОВЕТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ И РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ В ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ К ВЕСНЕ 1919 ГОДА
  2. ВОСПИТАНИЕ УЧАЩИХСЯ НА РЕВОЛЮЦИОННЫХ, БОЕВЫХ И ТРУДОВЫХ ТРАДИЦИЯХ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ И НАРОДА ПРИ ИЗУЧЕНИИ ГЕРОИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ СОВЕТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ В ГОДЫ ИНОСТРАННОЙ ВОЕННОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ И ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
  3. § 2. Почему категория "вещное право" постепенно из советского гражданского законодательства исчезла? Общий подход к изучению права собственности в советский период
  4. ГЛАВА 11 «Победа Израиля». — Евреи спасли советскую власть. — Еврейские погромы в советский период
  5. О РЕВОЛЮЦИОННОМ ТРИБУНАЛЕ
  6. 06 установлении границы между Украинской Советской Социалистической Республикой и Молдавской Советской Социалистической Республикой1
  7. Глава 4 «Война пореволюционному»
  8. Глава II. РЕВОЛЮЦИОННЫЙ КРОНШТАДТ
  9. Революционная драма
  10. Революционное нетерпение
  11. 2. УСТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ В БАКУ И БОРЬБА ЗА СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ В ЗАКАВКАЗЬЕ
  12. Трансформация традиционного Китая
  13. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. НАРАСТАНИЕ РЕВОЛЮЦИОННОГО КРИЗИСА.
  14. Глава 11 Эволюционный и революционный пути развития
  15. Глава XII НАЗРЕВАНИЕ РЕВОЛЮЦИОННОГО КРИЗИСА
  16. Революционные пророчества
  17. 5. ПОДЪЕМ РЕВОЛЮЦИОННОГО ДВИЖЕНИЯ
  18. ТРАДИЦИОННОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ198
  19. О РЕОРГАНИЗАЦИИ РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА
  20. § 2. Традиционное общество