Фоновые конструкции

  Нацизм как репрезентация абсолютного зла
Какова была историческая структура «добра и зла», в рамках которой 3 апреля 1945 года «новость» о нацистских концентрационных лагерях впервые была удостоверена для американской аудитории? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сначала описать, что ей предшествовало.
Ниже я отваживаюсь на некоторые наблюдения, которые едва ли можно счесть определяющими,
касательно того, как кодировалось социальное зло, какой смысловой вес ему придавался и как оно превращалось в нарратив в Европе и Соединенных Штатах Америки в период между двух войн.
После глубоко трагических событий Первой мировой войны среди рядовых и избранных членов западной «аудитории» царили чувство разочарования, цинизм и отстраненность от героев и злодеев войны, которая, как показал Пол Фассел, превратила иронию в главный стилистический прием в первую послевоенную эпоху[41]. Этот прием превратил «демонологию» - самый акт кодирования и придания смыслового веса понятию зла - в то, что множество как интеллектуалов, так и простых людей считали недобросовестным актом. Тем не менее после того, как кодирование и придание смыслового веса понятию зла утратили законный характер, добро и зло стали менее резко отличаться, а релятивизм стал господствующим мотивом в данный период. В таких условиях связный нарратив, посвященный современным событиям, становится трудным, если не невозможным. Поэтому и получилось так, что не только многим интеллектуалам и людям искусства того периода, но и многим обычным людям нелегко было разобраться в поразительных переворотах этого промежутка между двумя войнами окончательным и приемлемым в интеллектуальном отношении образом.
На этом фоне краха репрезентации расизм и революция, расовая ли или коммунистическая, об
рели статус привлекательных способов смотреть на вещи не только в Европе, но и в Соединенных Штатах Америки. В противовес революционному нарративу догматичного и авторитарного модернизма левых возник нарратив реакционного модернизма, столь же революционный, но яростно отвергавший рациональность и космополитизм[42]. На этом фоне многие демократы в Западной Европе и Соединенных Штатах Америки устранились из самой сферы репрезентации и превратились в запутавшихся и уклончивых защитников разоружения, ненасилия и мира «любой ценой». Это сформировало культурный фрейм для политической стратегии изоляционизма как в Великобритании, так и в Соединенных Штатах Америки.
Постепенно агрессивные военные амбиции нацизма устранили возможность сохранения такой уклончивой позиции. Хотя расизм, релятивизм и нарративная путаница сохранялись в Соединенных Штатах Америки и Великобритании до самого начала Второй мировой войны и даже довольно долгое время спустя, им противостояли все более сильные и уверенные репрезентации добра и зла, кодировавшие либеральную демократию и универсализм как беспримесное добро, а нацизм, расизм и предвзятость - как глубоко разрушительные репрезентации оскверняющего и профанного.
С конца тридцатых годов и далее в западных обществах развивался сильный, а позднее и преобладающий антифашистский нарратив. Нацизм кодировался, обретал смысловой вес и превра
щался в нарратив в апокалипсических, ветхозаветных терминах, таких как «господствующее зло нашего времени». Поскольку это радикальное зло помещалось в один ряд с насилием и смертью в массовых масштабах, оно не просто оправдывало стремление рисковать жизнью ради того, чтобы ему противостоять, но принуждало к такому риску. Это принуждение мотивировало и оправдало огромные человеческие жертвы в ходе того, что позднее стали называть последней «правильной войной»[43]. Тот факт, что нацизм был абсолютным, ничем не оправданным злом, радикальным злом, угрожавшим самому будущему человеческой цивилизации, сформировал предпосылки четырехлетнего участия Америки в мировой войне[44].
Репрезентация нацизма как абсолютного зла подчеркивала не только его связь с устойчивым принуждением и насилием, но также, а возможно, даже в особенности, то, как нацизм соединял насилие с этнической, расовой и религиозной ненавистью. Так, самый очевидный пример практического воплощения злодеяний нацистов - политика систематической дискриминации, принуждения, а позднее и масштабного насилия в отношении евреев - поначалу трактовался как «просто» еще один ужасающий пример бесчеловечности действий нацистов.

Интерпретация «Хрустальной ночи»: злодеяния нацизма как антисемитизм Реакция американской публики на «Хрустальную ночь» (Kristallnacht) показывает, какое большое значение направленные против евреев действия нацистов имели для закрепления статуса нацизма в качестве скверны в глазах американцев. Она также являет собой классический пример того, как такого рода репрезентации зол антисемитизма вписывались в более широкий и охватывающий символизм нацизма. «Хрустальная ночь» означает, конечно же, риторически заразное и физически жестокое распространение преследования евреев нацистами, случившееся в маленьких и больших городах Германии 9 и 10 ноября 1938 года. События широко освещались в средствах массовой информации. Согласно одному историку, описывавшему это роковое событие, «утренние выпуски большинства американских газет сообщали о «Хрустальной ночи» в огромных заголовках на всю полосу, и трансляции с выступлениями Х.В. Кальтенборна и Рэймонда Грэма Свинга держали радиослушателей в курсе последних происшествий в Германии» (Diamond, 1969: 198). Конкретные причины, по которым эти события приобрели такое решающее значение для продолжающихся попыток американской публики понять, «что представляет собой гитлеризм» (201), выходят за пределы того лишь факта, что насильственные и репрессивные действия, возможно, впервые, были открыто, даже нагло предъявлены к непосредственному рассмотрению мировой общественности. Столь же важной была и изменившаяся культурная па
радигма, в рамках которой наблюдались эти действия. Ведь «Хрустальная ночь» произошла всего шесть недель спустя после ныне печально известных Мюнхенских соглашений, которые являли собой акты умиротворения экспансионистских амбиций Гитлера и в то время понимались не только изоляционистами, но и многими противниками нацизма, и, по сути, подавляющим большинством американцев, как предположительно разумные уступки предположительно разумному человеку (197). Иными словами, происходившее представляло собой процесс осознания, подкреплявшийся символическим контрастом, а не просто наблюдение.
Объектом интерпретационного конструирования была культурная разница между очевидной ранее готовностью Германии сотрудничать и разумностью - репрезентациями добра в дискурсе американского гражданского общества - и последовавшей демонстрацией насилия и иррациональности, которые были восприняты как репрезентации направленного против гражданских ценностей зла.
Центральную роль в обнаружении этого противоречия сыграла этническая и религиозная ненависть, которую немцы продемонстрировали в своем насилии в отношении евреев. Если посмотреть на реакции американской общественности, становится ясно, что именно насилие в отношении евреев воспринимается как репрезентация злодеяний нацистов. Так, именно в отношении этого насилия новостные статьи в «Нью-Йорк Таймс» говорили об осквернении, дополнительно кодируя злодеяния нацистов и придавая им смысловой вес: «Ни один иностранный пропагандист, задавший-
с я целью очернить имя Германии в глазах мира, не смог бы превзойти историю избиения, подлых нападений на беззащитных и невинных людей, которая опорочила эту страну вчера» (цит. по: Diamond, 1969: 198). Противоречивая колумнист- ка «Таймс» Энн СГХэр Маккормик писала о том, что «страдания, которые [немцы] приносят другим теперь, когда они в силе, превосходят всякое понимание и сводят на нет всякое сочувствие к ним», а затем назвала «Хрустальную ночь» «самым мрачным днем, прожитым Германией за послевоенный период» (цит. по: Diamond, 1969: 199). «Вашингтон Пост» определил действия нацистов как «один из ужаснейших примеров регресса для человечества со времен Варфоломеевской ночи» (цит. по: Diamond, 1969: 198-9).
Укрепляющееся соотнесение нацизма со злом, одновременно и запущенное, и подкрепленное насилием в отношении евреев во время «Хрустальной ночи», побудило влиятельных политических деятелей заявить о неприятии американской демократией немецкого нацизма более определенно, чем раньше. Выступая на радио Эн-Би-Си, Эл Смит, бывший губернатор штата Нью-Йорк и кандидат в президенты от демократов, отметил, что события «Хрустальной ночи» подтвердили, что «немцы неспособны жить при демократическом правительстве» (цит. по: Diamond, 1969: 200). Выступавший в той же программе вслед за Смитом Томас. Э. Дьюи, которому вскоре предстояло стать губернатором штата Нью-Йорк и кандидатом в президенты, высказал мнение о том, что «цивилизованный мир потрясен кровавым погромом в отношении невинного народа... со стороны на
ции, которой управляют сумасшедшие» (цит. по: Diamond, 1969: 201). Хотя поначалу президент Франклин Рузвельт представил не слишком энергичную официальную реакцию Америки на эти события, четыре дня спустя он воспользовался возмущением общественности, чтобы подчеркнуть чистоту американского народа и его удаленность от этой формирующейся репрезентации насилия и этнической ненависти: «Новости из Германии за последние несколько дней глубоко шокировали общественное мнение в Соединенных Штатах Америки. ... Я сам едва могу поверить, что такое может происходить в цивилизации двадцатого века» (цит. по: Diamond, 1969: 205).
Судя по реакции на насильственные действия нацистов во время «Хрустальной ночи», то, что, как выразился один историк, «большинство американских газет и журналов» больше «не могли... считать Гитлера гибким и разумным человеком, а только агрессивным и достойным презрения диктатором, [которого] необходимо усмирить» (цит. по: Diamond, 1969: 207), кажется совершенно логичным. Однако то, что почти ни в одном из заявлений американской публики об испытываемом ею ужасе нет ясно выраженного указания на то, что жертвами «Хрустальной ночи» были евреи, совершенно поразительно. Вместо этого их называли «беззащитными и невинными людьми», «другими» и «беззащитным народом» (цит. по: Diamond, 1969: 198, 199, 201). Действительно, в только что процитированном публичном заявлении президент Рузвельт делает все возможное, чтобы отделить свое нравственное негодование от какой бы то ни было ассоциации с конкретным бес
покойством о судьбе евреев. «Такого рода новости из любой части света, - настаивает президент, - неизбежно вызвали бы схожую глубокую реакцию у любой части американского народа» (Diamond, 1969: 205. Курсив мой. - Дж. А.) Иными словами, несмотря на то, что направленные против евреев насильственные действия нацистов имели центральное значение для развивающегося процесса символизации американцами нацизма как зла, в тот исторический и культурный момент времени американцы нееврейского происхождения неохотно соотносили себя с еврейским народом как таковым. К евреям привлекалось внимание как к важнейшей репрезентации зол нацизма: их участь понималась только в связи с творимыми немцами ужасами, которые угрожали демократической цивилизации в Америке и Европе. Неспособность к соотнесению себя с евреями семь лет спустя проявилась в том, что американские солдаты и оставшаяся дома публика отстранились от травмированных евреев, выживших в лагерях, и от их еще менее удачливых соотечественников, убитых нацистами.
Анти-антисемитизм: борьба со злодеяниями
нацизма путем борьбы за евреев
В течение тридцатых годов, на фоне преследования немецких евреев нацистами, в Соединенных Штатах Америки также началась не имевшая исторических аналогов борьба с антисемитизмом. Дело было не в том, что христиане неожиданно начали испытывать искреннюю любовь по отношению к тем, кого они поносили на протяжении бесчисленных столетий как убийц Христа, или в том,

что они вдруг соотнесли себя с ними[45]. Дело было в том, что резко и фатально изменилась логика символической ассоциации. Нацизм все больше воспринимался как порочный враг универсализма, а самыми ненавистными врагами нацизма были евреи. Таким образом, сработали законы символического противоречия и символической ассоциации. Если нацизм по-особому относится к евреям, то к евреям должны по-особому относиться демократы и противники нацизма. Антисемитизм, который терпели, с которым мирились на протяжении столетий в любой западной стране и который на протяжении предыдущих пятидесяти лет яростно поддерживали сторонники американского «нативизма», неожиданно и явно утратил популярность в прогрессивных кругах Соединенных Штатов Америки (Gleason, 1981; Higham, 1984)[46].

Движение, которое я стану называть «антиантисемитизмом»[47], набрало особенную силу после того, как Соединенные Штаты Америки объявили войну нацистской Германии. Сущность этого движения особенно ясно сформулирована одним ведущим историком - исследователем американских евреев: «Война соединила судьбы евреев и американцев. Нацистская Германия была главным врагом как евреев, так и Соединенных Штатов Америки» (Shapiro, 1992: 16). Открыто положительные репрезентации еврейского народа впервые распространились как в массовой, так и в высокой культуре. Именно в этот период родилось словосочетание «Иудео-христианская традиция». Оно появилось, когда американцы пытались отразить натиск нацистского врага, угрожавшего разрушить священные основания западной демократической жизни (Silk, 1984).
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013

Еще по теме Фоновые конструкции:

  1. Фоновые понимания и замешательство
  2. Фоновые понимания и социальные аффекты
  3. Фоновое пониманиеи «адекватное» осознание обыденных событий
  4. РЕКОМЕНДУЕМАЯ НОМЕНКЛАТУРА ИЗДЕЛИЯ И КОНСТРУКЦИЙ
  5. Конструкция дисплеев
  6. Прочие элементы конструкции
  7. Аргументационная конструкция
  8. Глава 5. ЗАЩИТА СТРОИТЕЛЬНЫХ КОНСТРУКЦИЙ ОТ ВОЗГОРАНИЯ
  9. СТРОИТЕЛЬСТВО С ПРИМЕНЕНИЕМ ЖЕЛЕЗОБЕТОННЫХ ИЗДЕЛИЙ И КОНСТРУКЦИЙ
  10. 3. КОНСТРУКЦИЯ ВЛАСТИ