Культурное конструирование травмы


Кодирование, придание смыслового веса,
превращение в нарратив
В своем убедительном и влиятельном высказывании, сделанном в конце семидесятых годов, Эли Визель заявил, что Холокост представляет собой «онтологическое зло».
Однако с точки зрения социологии зло есть категория познания, а не бытия. Приобретает ли травмирующее событие статус зла - это вопрос того, становится ли оно злом. Это вопрос того, как о травме узнают, как
она кодируется[36]. Как отмечает Дэн Дайнер, «на первый взгляд это может показаться парадоксальным» (и так действительно кажется), но, рассматриваемый исключительно сам по себе, без связи с другими явлениями (in and of itself), «Освенцим действительно не имеет подходящего нарратива, только набор статистических данных» (Diner, 2000: 178). Превращение в зло есть прежде всего вопрос репрезентации. В зависимости от природы репрезентации травмирующее событие может считаться онтологически злым, либо же его дурнота (badness), его «злостность» (“evilness”) могут восприниматься как случайные и относительные, как нечто, что можно улучшить и преодолеть. Такое различение носит теоретический, но также и практический характер. На самом деле решение об онтологическом, в противоположность контингентному, статусе Холокоста имело принципиальное значение в изменении его репрезентации.
Если нам удастся деконструировать это онтологическое утверждение в еще большей степени, я бы предположил, что самое существование категории «зла» необходимо рассматривать не как нечто, что существует от природы, но как произвольную конструкцию, как продукт работы культуры и социологии. Эта напускная бинарная оппозиция, упрощающая сложную совокупность существующих форм до двух противоположных полюсов и

сводящая на нет любые промежуточные полутона, остается значимой чертой всех существующих обществ, но особенно важной для тех, которые Шмуэль Эйзенштадт (1982) назвал «цивилизациями осевого времени» (Axial Age civilizations). Эта жесткая оппозиция между сакральным и про- фанным, которая в западной философии обычно выстраивалась как конфликт между нормативностью и инструментальностью, не только определяет то, что люди ценят, но и устанавливает жизненно важную защиту вокруг общепринятого нормативного «добра». В то же время она создает мощные, часто агрессивные барьеры на пути всего, что считается угрозой добру, по отношению к силам, определяемым не просто как то, чего следует избегать, но как источники ужаса и осквернения (pollution), которые нужно сдерживать любой ценой.
Материальная «база»: контроль над
средствами производства символов
И все же если эта разметка и есть род функциональной необходимости, то как именно она применяется, в большой степени зависит от того, кто рассказывает историю и как он ее рассказывает. В первую очередь это вопрос культурной власти в самом приземленном, материалистическом ее понимании: кто контролирует средства производства символов?[37] Например, в осознании общественностью нацистской политики массового истребления евреев, разумеется, не было случайностью то, что в
течение длительного периода времени сами нацисты и контролировали физическую и культурную область своей деятельности. Из-за этого факта наличия грубой силы было намного труднее сформировать отчетливое отношение к массовому истреблению. Не случайно также и то, что после того, как уничтожение евреев было физически прервано армиями союзников в 1945 году, именно американская «имперская республика» - взгляд торжествующего, устремленного вперед, воинственно и в военном отношении демократического, нового мирового воина - направляла организационные и культурные реакции на массовое истребление и на тех, кто в нем выжил.
Зависимость этого знания от исторического контекста настолько сильна, что вполне можно сказать, что, если бы союзники не выиграли войну, «Холокост» никогда бы не обнаружили[38]. Более того, если бы большую часть ла

герей, причем не только в Восточной Европе, «освобождали» не союзники, а Советский Союз, то обнаруженное в этих лагерях, возможно, никогда бы не описывалось хоть сколько-нибудь сходным образом[39]. Иными словами, именно и только потому, что средства производства символов не контролировались победившим послевоенным нацистским или даже торжествующим коммунистическим режимом, стало возможно назвать массовое истребление Холокостом и закодировать его как зло.
Создание культурной структуры Тем не менее, даже когда контроль над средствами производства символов оказался на «нашей стороне», даже когда ассоциативная связь между злом и тем, что вскоре стали называть травмой Холокоста, была обеспечена, это было только начало, а не конец. После того как какое-либо явление кодируется как зло, немедленно возникает следующий вопрос: насколько оно злое? В теоре-

тическом осмыслении зла данный вопрос связан не с проблемой кодирования, а с проблемой придания смыслового веса. Ведь существуют степени зла, и эти степени имеют очень и очень разные последствия в плане ответственности, наказания, исправления недостатков и будущего поведения. Нормальное зло и радикальное зло не могут быть тождественны.
Наконец, наряду с проблемами кодирования и придания смыслового веса есть еще и проблема того, что смысл травмы нельзя определить, если мы не установим, что такое это «оно». Это вопрос превращения в нарратив: о каких именно злых и травмирующих событиях идет речь? Кто несет ответственность? Кто стал жертвой? Какими были непосредственные и долгосрочные последствия травмирующих действий? Что можно сделать, чтобы исправить или предотвратить эти события?
Данные теоретические соображения предполагают, что даже после триумфа физической силы союзников и физического обнаружения нацистских концентрационных лагерей природа увиденного и обнаруженного должна была быть закодирована, ей нужно было придать смысловой вес и превратить ее в нарратив. Более того, это сложное культурное конструирование должно было быть осуществлено немедленно. История не ждет; она требует создания репрезентаций, и они создаются. Является ли какое-либо недавно освещенное событие ошеломляющим, странным, ужасным или невыразимо жутким или нет, оно должно быть «типизировано» в смысле, подразумеваемом Эдмундом Гуссерлем и Альфредом Шюцем, то есть оно должно быть объяснено как типичный и даже

предсказуемый пример какого-то объекта или категории, о существовании которого было известно заранее[40]. Даже очень незнакомое нужно каким-то образом превратить в знакомое. Иными словами, для культурного процесса кодирования, придания смыслового веса и превращения в нарратив важнейшее значение имеет то, что ему предшествует. Исторический фон играет решающую роль как для первого «взгляда» на травмирующее событие, так и (по мере изменения «истории») для всех последующих. Повторим еще раз, что на эти шаткие культурные конструкции судьбоносное влияние оказывают власть и личность управляющих ситуацией действующих лиц, соревнование за контроль над символами и обусловливающие его структуры власти и распределения ресурсов.
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013

Еще по теме Культурное конструирование травмы:

  1. КУЛЬТУРНАЯ ТРАВМА И КОЛЛЕКТИВНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
  2. Родовая травма
  3. Психическая травма
  4. Холокост и теория травмы
  5. 4. Теория о травме рождения О. Ранка
  6. ПОСЛЕДСТВИЯ ЗАКРЫТОЙ ЧЕРЕПНО-МОЗГОВОЙ ТРАВМЫ
  7. Теория травмы и проблема амбивалентности сакрального
  8. Мудрук А. С., Гончаренко П. В.. Коррозия и вопросы конструирования, 1984
  9. Пограничные психические расстройства у больных, перенесших травму головного мозга.
  10. Пол Вацлавик КОНСТРУИРОВАНИЕ КЛИНИЧЕСКИХ "РЕАЛЬНОСТЕЙ"
  11. Конструирование общности.
  12. 2 Теория конструирования стратегий
  13. 1. Конструирование социальной реальности
  14. 7.2. Механизмы конструирования социальной реальности
  15. О СОЦИАЛЬНОМ КОНСТРУИРОВАНИИ НРАВСТВЕННЫХ УНИВЕРСАЛИЙ
  16. 7.1. Предмет теории конструирования
  17. ОТ СОБИРАНИЯ ГЕОМФОРМ— К ИХ КОНСТРУИРОВАНИЮ
  18. ГЛАВА СЕДЬМАЯ Теория конструирования социальной реальности Лукмана и Бергера
  19. I Конструирование участника межгосударственной деятельности
  20. 7.3. Методологические предпосылки социального конструирования