Массовое истребление в рамках прогрессивного нарратива

  Нацизм знаменовал собой травмирующую эпоху современной истории. Тем не менее, хотя нацизм был кодирован как зло и обрел смысловой вес в самых основательных терминах, в терминах weltgeschichte (мировой истории), он превратился в нарратив в рамках схемы, обещавшей спасение и побуждавшей
к действиям, которые порождали уверенность и надежду[48].
Подход, который я стану называть «прогрессивным нарративом» (“progressive narrative”), провозглашал, что порожденная социальным злом травма будет преодолена, что нацизм будет побежден и устранен из мира, что он постепенно уйдет в область травматичного прошлого, чья тьма будет уничтожена новым, мощным социальным светом. Прогрессивность этого нарратива находилась в зависимости от того, закрепится ли восприятие нацизма как явления, привязанного к определенному месту и историческому периоду. А это, в свою очередь, мешало данной репрезентации абсолютного зла стать универсальной и каким бы то ни было образом в каком бы то ни было виде или форме сравняться по культурной силе с силой, присущей добру. В терминах нарратива, эта асимметрия, это упорство в том, что нацизм обладает аномальным историческим статусом, и обеспечили итоговое поражение данного подхода. В массовом сознании и в драмах, создаваемых специалистами в области культуры, происхождение нацизма связывалось с конкретными событиями в период между двух войн и с конкретными организациями и акторами в них, с политической партией, с безумным и бесчеловечным вождем, с аномальным народом, который демонстрировал склонность к воинственности и насилию на протяжении предшествующих ста лет.
Да, нацизм породил травму в современной истории, но это была лиминальная (liminal) трав
ма, представляющая «время вне времени», в том смысле, который вкладывал в это понятие Виктор Тёрнер[49]. Эта травма была мрачной и пугающей, но в то же время она носила аномальный и, по крайней мере в принципе, временный характер. В таком виде от нее можно было избавиться (что и произошло) с помощью справедливой войны и мудрого, прощающего мира[50]. Огромные человеческие жертвы, необходимые войне, измерялись и оценивались в терминах прогрессивного нарратива и обещанного им спасения. Пролитая на войне кровь освящала будущий мир и перечеркивала прошлое. Принесение в жертву миллионов людей можно было искупить, их священные души могли достичь социального спасения не за счет размазывания слезливых подробностей их смерти, но путем уничтожения нацизма, силы, которая вызвала эту смерть, и путем планирования будущего, где будет создан мир, в котором больше никогда не может быть нацизма.
Оформление открытий о массовом истреблении евреев
Хотя медленные и задерживающиеся, но со временем совершенно определенные разоблаче
ния касательно планов нацистов переместить и, вполне возможно, уничтожить всех евреев Европы поначалу воспринимались с удивлением и всегда осознавались с содроганием, в действительности они подкрепили процесс категоризации зла, который уже шел: процесс кодирования нацизма, придания ему смыслового веса и превращения его в нарратив в качестве бесчеловечной, абсолютно злой силы. То, что жертвы-евреи переживали как исключительную травму, аудитория всех прочих людей переживала как своего рода безоговорочное подтверждение[51]. Таким образом, и по этой причине, демократическая аудитория, которой были адресованы рассказы о массовом истреблении, скорее отстранялась от жертв травмы, чем соотносила себя с ними. В некоем извращенном смысле результатом разоблачений стала нормализация ненормального.

Фактическое существование планов нацистов по «Окончательному решению» еврейского вопроса, а также многочисленные документальные свидетельства продолжающейся деятельности по уничтожению евреев были официально зафиксированы к июню 1942 года (Dawidowi.cz, 1982; Laqueur, 1980; Norich, 1998-99). В июле того же года более двадцати тысяч людей вышли на Мэдисон Сквер Гарден выразить несогласие с войной нацистов против евреев. Хотя президент Франклин Рузвельт лично не участвовал в этом, он прислал специальное сообщение о том, что «эти преступления», как он их называл, будут искуплены «итоговым призванием к ответу», который последует за победой союзников над нацизмом. В марте 1943 года Американский еврейский конгресс объявил, что жестоко убиты уже два миллиона евреев и еще больше миллионов числятся в списках смертников. Подробные описания «истребления», предоставленные конгрессом, широко освещались в американской прессе[52]. К марту 1944 года, когда

немцы оккупировали Венгрию и стало известно об их намерении ликвидировать все ее еврейское население, как пишет Люси Давидович, «Освенцим больше не был каким-то неизвестным названием» (Dawidowicz, 1982).
Однако, как кажется, именно эта самая известность и ослабляла чувство изумления, которое могло бы привести к непосредственным действиям. Ведь Освенцим типизировался в терминах прогрессивного нарратива войны, нарратива, из-за которого невозможно было представить массовое истребление как нечто ненормальное, превратить Холокост в «Холокост». Как указывалось в приведенной выше реконструкции дискурса о злодействах, то, что позднее стали называть Холокостом, подавалось современникам событий как история войны, не менее, но и не более. В ходе частных

переговоров с американским президентом лидеры еврейского сообщества требовали, чтобы силы союзников предприняли особые усилия, чтобы обнаружить и разрушить лагеря смерти. Описывая эти провалившиеся попытки побудить страну вмешаться, один выдающийся историк объясняет, что лидеры «не могли убедить занятого американского президента и американскую общественность в значимости Освенцима для текущего момента истории» (Feingold, 1974: 250). Иными словами, хотя Освенцим кодировался как зло, ему просто не придавали достаточно серьезного смыслового веса.
Эти символически опосредованные противостояния не сосредоточивались на массовом истреблении самом по себе и взятом вне его связи с другими явлениями (the mass killings in and of themselves). Определенно, никто не подчеркивал и не утверждал, что обнаружено зло, не имеющее аналогов в истории человечества. Зло того времени уже было обнаружено, и это был нацизм, а не массовое истребление европейских евреев. Травмой, вызванной этим злом, была еще одна мировая война. Травма, переживаемая евреями в процессе их ликвидации, представлялась как одно из многих последствий злодеяний нацистов. Когда газета «Лондон Таймс»[53] сообщила о смерти Адольфа Гитлера 2 мая 1945 года - на следующий месяц после разоблачений лагерей смерти, - то в некрологе немецкий диктатор описывался как «воплощение абсолютного зла», и лишь вкратце упоминалось о его «фанатичном отвращении к евреям» (цит. по: Вепп, 1995: 102). Как выразился один
историк, «после того как массовое уничтожение людей было осмыслено, оно стало лишь еще одним злодейством в особенно жестокой войне» (цит. по: Вепп, 1995: 102)[54]. Массовое истребление объяснялось и подлежало искуплению в рамках прогрессивной борьбы с нацизмом.
Чтобы полностью понять первоначальное, создавшее рамки восприятия ознакомление американцев с фактом массового истребления евреев, крайне важно помнить, что нарративы, какими бы прогрессивными и ориентированными на будущее они ни были, состоят как из злодеев, так и из героев. Злодеи и их преступления были давно установлены: немецкие нацисты убили евреев в ходе гигантского, отвратительного злодейства войны. Героями были американские солдаты, и их вступление в концентрационные лагеря изображалось не только как обнаружение этих ужасающих злодейств, но и как еще одна, кульминационная стадия в длинной и столь же хорошо известной последовательности «освобождения», со всеми теми надеждами на улучшение, кото
рые подразумевает этот характерный для утопий термин. «Когда представители прессы вступили на территорию лагерей на западном фронте, - пишет историк культуры Барби Зелизер, - они обнаружили, что самый эффективный способ рассказывать историю злодейства - это хроника освобождения» (Zelizer, 1998: 63). Что характерно, Зелизер озаглавила свою собственную подробную реконструкцию впечатлений журналистов «Хроники освобождения» (“Chronicles of Liberation”) (63-85). Когда читателям «Нью-Йорк Таймс» и «Лос-Анджелес Таймс» 16 апреля была представлена фотография из Бухенвальда, на которой изображались двухъярусные кровати, до отказа забитые запуганными, ужасно исхудавшими мужчинами-заключенными, им сообщалось, что они смотрят на «людей, освобожденных от рабского труда» (183). 5 мая газета «Пикчер Пост» опубликовала шестистраничный разворот с фотографиями злодейств. В том, как были оформлены переворачивающие душу образы, сквозила тема грядущего прогресса. Одна общая подпись гласила: «Узники тюремных лагерей, освобожденные в ходе наступления союзников: для многих мы пришли слишком поздно» (129). Фотографии мертвых или оборванных и умирающих от голода жертв часто располагались рядом с фотографиями хорошо одетых и накормленных немецких граждан из близлежащих городов, чтобы подчеркнуто привязать преступление к особой природе самих немцев. В сопроводительной статье, названной «Проблема, вызывающая удивление у всей Европы», «Пикчер Пост» описывала «ужас, происходивший на расстоянии
видимости и слышимости от сотен тысяч обманчиво нормальных, благопристойных немецких граждан. Как такое возможно? Что должно было произойти в уме целого народа, чтобы такие вещи терпелись в течение хотя бы одного дня?» (цит. по: Zelizer, 1998: 128). На этих же фотографиях часто был виден и представительный американский солдат, стоящий на страже и критически наблюдающий за происходящим. Текст рядом с еще одним имевшим широкое хождение снимком в «Пикчер Пост» совершенно ясно давал понять, каким должен быть прогрессивный ответ на эти вопросы. «Сходить с ума от ярости недостаточно. Кричать повсюду об “уничтожении” Германии бессмысленно. Смысл имеет только одно - попытаться понять, как люди опустились так низко, и набраться твердой решимости пойти на те сложности и неудобства и заплатить ту цену, которые необходимы для того, чтобы ни у одного народа больше не было возможности еще раз так изгадить мир» (цит. по: Zelizer, 1998: 129).
Именно внутри этого очень узкоспециализированного прогрессивного нарратива были сделаны первые шаги в сторону универсализации. Поскольку массовое истребление евреев в хронологическом отношении происходило в период завершения войны и поскольку оно, несомненно, представляло собой самый ужасный пример злодейств нацистов, оно очень скоро стало рассматриваться не просто как симптом, а как эмблема и каноническая репрезентация зла, которое прогрессивный нарратив обещал оставить в прошлом. Как написал о своем посещении Ордруфа, первого лагеря, освобожденного американскими солдатами, романист
и военный корреспондент Мейер Левин, «мы как будто проникли наконец в центр черного сердца, в самое пульсирующее нутро злого сердца» (цит. по: Abzug, 1985: 19). С одной стороны, травма была привязана к определенному месту и обстоятельствам - она случилась во время этой войны, в этом месте и затронула этих людей. С другой стороны, массовое истребление приобрело универсальный характер. Действительно, в месяцы, последовавшие за первоначальными разоблачениями, истребление часто обозначалось новым термином «геноцид»: преступление, определяемое как попытка уничтожить целый народ. Хотя этот термин и был введен ранее, во время собственно периода войны, но стал известен общественности и начал широко употребляться только после обнаружения зверств нацистов[55].
Реакцией на эту новую репрезентацию стало расширение сферы дел, рассматриваемых в Международном военном трибунале в Нюрнберге. Процессы, которые понимались как основной инструмент привязки послевоенных задач союзников к идее прогрессивного искупления, должны были выйти за рамки преследования нацистских лиде
ров за военные преступления и рассмотреть роль этих лидеров в массовом истреблении еврейского народа. Судья Роберт Джексон, главный представитель обвинения со стороны Америки, обещал, что процесс будет иметь целью не только преследование тех, кто несет ответственность за войну, но и предоставление «бесспорных доказательств невероятных событий» - преступлений нацистов (цит. по: Вепп, 1995: 102). Первые три статьи состоящего из двадцати тысяч слов обвинения в адрес двадцати трех высокопоставленных нацистских чиновников были связаны с собственно преследованием военных преступлений. Чиновники обвинялись в заговоре, применении военной агрессии и нарушении правил ведения войны. Четвертая статья, добавленная уже только в месяцы, непосредственно предшествовавшие октябрьскому процессу в Нюрнберге, обвиняла нацистских лидеров в новом виде преступления, а именно в «преступлениях против человечности». Это был первый шаг к универсализации социальной репрезентации массового истребления евреев. Тем не менее с сегодняшней точки зрения этот шаг выглядит относительно ограниченным, потому что его задачей было подтвердить невинную праведность и национальные амбиции одной конкретной стороны. Например, в своих первых отчетах об обвинениях «Нью-Йорк Таймс» напрямую связывала массовое истребление евреев с самой войной и считала вопрос наказания за него относящимся к мерам, необходимым для предотвращения любой будущей «агрессивной войны». Под заголовком «Предстоящие процессы по поводу военных преступлений» газета отмечала, что «полномочия этого трибунала назначать
наказание напрямую следуют из победы в войне» и что его цель - «установить принцип, согласно которому ни один народ никогда снова не будет воевать, кроме случаев прямого на него нападения или с разрешения мировой организации» (October 9, 1945: 20). Нюрнбергские процессы, иначе говоря, не воспринимались как предотвращающие геноцид или преступления против человечности как таковые. В тот момент времени совершение таких преступлений не могло восприниматься отдельно от нацистов и недавно завершенной агрессивной войны.
Сила прогрессивного нарратива означала, что, хотя разоблачения 1945 года подтвердили факт массового истребления евреев, они не создали травму для послевоенной аудитории. Победа и Нюрнбергские процессы по поводу военных преступлений должны были положить конец нацизму и смягчить его последствия причиненного зла. Послевоенное искупление зависело от того, останется ли массовое истребление «в прошлом», станет ли человечество двигаться дальше и займется ли построением нового мира.
«С конца войны и до начала шестидесятых годов в Америке преобладал оптимистический дух «мы можем». Те, кто вернулся с войны, заботились о том, чтобы создать семью и сделать карьеру, а не о том, чтобы цепляться за ужасы прошлого. ... Казалось, что сейчас неподходящее время для того, чтобы сосредоточиваться на болезненном прошлом, в особенности на прошлом, которое, как казалось, не имеет прямого отношения к данной стране. Это событие произошло на другом континенте. Оно было совершено другой страной против «другого» (“ап-
other”) народа. Какое значение это имело для американцев?» (Lipstadt, 1996: 195-214).
«[Что касается] терминов, в которых американцы середины пятидесятых годов были готовы говорить о Холокосте: ужасное событие, это правда, но в конечном итоге не трагическое и не повергающее в уныние; переживание, омраченное призраком жестокой смерти, но в то же время не лишенное способности вдохновлять, утешать, воодушевлять. ... На протяжении конца сороковых и долгого времени в пятидесятых преобладающим отношением было оставить все “это” в прошлом и продолжать жить» (Rosenfeld, 1995: 37-8).
«После Войны американские евреи занялись, причем с большой энергией и щедростью, уничтожением наследия Холокоста, заботясь о выживших, [которых] побуждали оставить жуткое прошлое позади, строить новую жизнь в своих приемных домах. ... Когда представителям ведущих еврейских организаций в конце сороковых годов было предложено создать мемориал Холокоста в Нью-Йорке, они единодушно отказались: он будет, сказали они, способствовать распространению образа евреев как “беспомощных жертв”, а эту идею они желали дезавуировать» (Novick, 1994: 160).
Ранние реакции на массовое истребление евреев не были вызваны ни подавлением эмоций, ни нравственным смыслом. Скорее они были результатом совокупности коллективных представлений, луч нарративного света которых фокусировался на триумфальном изгнании зла. Большинство американцев не соотносили себя с жертвами травмы еврейского народа. Хотя они нисколько не были замешаны в совершении этого зла, аме
риканцы победили тех, кто нес ответственность за массовое истребление, и добросовестно принялись перестраивать социальные и политические порядки, которые ему способствовали. Это не означает, что массовое истребление евреев рассматривалось с позиций релятивизма или хладнокровно. В соответствии с прогрессивным нарративом, священная обязанность Америки состояла в том, чтобы искупить жертву, принесенную этой самой многочисленной категорией жертв нацистов. В послевоенной Америке общественность искупала жертвы военного времени, требуя денацификации не только немецкого, но и американского общества. Самнер Уэллс изящно сформулировал проблему спустя месяц после того, как солдаты вошли в нацистские лагеря смерти:
«Преступления, совершенные нацистами и их соучастниками в отношении еврейского народа - это неистребимые пятна на всей современной цивилизации. ... Это пятна, за которые нашему поколению будет стыдно перед поколением, которое еще не родилось. Ведь мы и наши правительства, которым мы доверяли власть в течение лет между Великими войнами, не можем снять с себя ответственность за то, что допустили появление в мире таких условий, при которых стали возможными столь ужасающие события. Демократические страны не могут легкомысленно попытаться избежать ответственности. Мертвым невозможно предложить компенсацию. ... Но в той степени, в какой компенсация может быть предложена, она, несомненно, составляет моральный долг свободных народов земли, коль скоро они одержали победу» (Welles, 1945: 511).

Очищение Америки и искупление
убийства евреев
В Америке в годы, непосредственно последовавшие за войной, социальное узаконивание антисемитизма под воздействием логики прогрессивной трактовки искупления постоянно подвергалось нападкам, а некоторые из его основных институциональных проявлений были разрушены. Давняя традиция анти-антисемитизма, оформлявшая прогрессивный нарратив и закрепившаяся в годы между двух войн благодаря ведущим представителям американской интеллектуальной и культурной элиты, достигла своей кульминации сразу же после войны в ходе масштабного сдвига в американском общественном мнении по поводу еврейского вопроса (Stember, 1966).
Всего несколько дней спустя после окончания военных действий, в ответ на призыв со стороны Национального совета христиан и евреев, все три кандидата в мэры города Нью-Йорка поклялись «удерживаться от призывов к расовому и религиозному разделению в ходе избирательной кампании». Один из них четко обозначил связь такого открытого анти-анти- семитизма со стремлением сохранить и укрепить соотнесение со смыслом триумфа Америки в войне против нацизма.
«Эти выборы будут первыми, проходящими в городе Нью-Йорке после нашей победы над нацизмом и японским фашизмом. Таким образом, они станут возможностью для практической демонстрации демократии в действии - демократии, в которой все являются равноправными гражданами, в которой нет и никогда не должно быть граждан второго сорта и в которой... исповедуемая кан
дидатом религия не должна играть роли в ходе избирательной кампании» (New York Times, October 1, 1945: 32).
В своей авторитетной статье Леонард Диннер- штейн зафиксировал существенный подъем политической активности еврейских групп сразу после войны, с 1945 по 1948 год (Dinnerstein, 1981-82). Он описывает, как эти недавно ставшие известными и зачастую недавно сформировавшиеся группы проводили конференции, писали передовицы и выступали с конкретными предложениями по поводу законодательных и институциональных перемен. К 1950 году такая деятельность привела к успешному выявлению существования квот, ущемляющих права евреев, а зачастую и к их отмене, и в целом обеспечила огромные перемены в практическом и культурном положении американских евреев. В том же месяце, когда кандидаты в мэры Нью-Йорка объявили о своем анти-антисе- митизме, издание «Америкэн Меркьюри» опубликовало статью «Дискриминация в медицинских институтах», полную графиков и подробной документации, где детально описывалось существование квот, ущемляющих права евреев, в некоторых из самых престижных профессиональных организаций Америки. Хотя основным предметом статьи была дискриминация в отношении евреев, факты излагались в контексте важнейших ожиданий, связанных с понятиями «Америка» и «демократия». История начиналась с небольшого рассказа о «Лео, умном и представительном американском парне», который «мечтал стать великим врачом».
«[У него] были отличные успехи в учебе, [но] после того, как он окончил школу... его первая
заявка на поступление в медицинский институт... была таинственным образом отклонена. Он подавал заявки снова и снова - в семьдесят восемь институтов - и всегда с тем же невыносимо печальным результатом... ни у одного института не хватило смелости сказать Лео откровенно, что его не допускают, потому что он еврей. ... Чтобы оправдать применение системы квот, обычно говорится, что следует поддерживать некое соотношение между числом врачей каждой расовой и религиозной принадлежности и долей этой расы или религии в общем населении страны, [но] поверхностная логика такой арифметики рассыпается, как только ее начинаешь анализировать с демократической или просто общечеловеческой точки зрения. [Это] ложная и не американская арифметика». (October, 1945: 391-9. Курсив мой. - Дж. А.)[56].
В том же году, но несколько ранее, «Комитет независимых граждан» попросил трехсот преподавателей выступить против ограничений по зачислению евреев в учебные заведения страны. Эрнест Хопкинс, президент Дартмутского колледжа, отказался и открыто поддержал принятые в Дартмуте еврейские квоты на том основании, что нацизм в Германии был спровоцирован тем, что большая доля немецких профессий отошла к евреям. Замечания Хопкинса были встречены шквалом общественного осуждения. Заголовок «Нью- Йорк Пост» гласил: «Дартмут изгоняет евреев, “чтобы покончить с антисемитизмом”, заявляет президент». На следующий день конкурирующий
таблоид «ПМ» разместил фотографию Хопкинса рядом с изображением нацистского идеолога Альфреда Розенберга и обвинил президента Дартмутского колледжа в том, что он «ораторствует с позиций Гитлера и Розенберга» (цит. по: “Sense or Non-sense?” Time, August 20, 1945: 92). В статье, озаглавленной «Антисемитизм в Дартмуте», «Нью Репаблик» предложила взгляд на противоречивое высказывание с прогрессивной позиции, предположив, что оно могло бы сделать «нас на шаг ближе к исправлению одного из самых больших недостатков американской цивилизации в настоящий момент». Антисемитизм относился к устаревшему прошлому, уничтоженному войной против нацизма: «Мы больше не можем позволить себе роскошь в виде этих устаревших мифов о различиях между расами, господин Хопкинс; если вы в это не верите, спросите Гитлера» (August 20, 1945: 208-9. Курсив мой. - Дж.А.).
В последующие годы борьба с квотами проходила в рамках похожих тем. В 1946 году специалист по социологии образования написал в «Америкэн Сколар», что такие ограничения находятся «в противоречии с растущим пониманием, появившимся в результате войны». Если послевоенному прогрессу суждено осуществиться, квоты следует отменить.
«Сегодня наше общество в целом видит связь между уровнем социального благополучия и предубеждениями, которые тормозят развитие способностей индивидуумов. Эта угроза основным понятиям демократии настолько очевидна, что почти все мы, за исключением тех, кем движут скрытые интересы, увидели ее. Вопрос в том, увидели
ли эту угрозу колледжи и университеты и хотят ли они привести свои обычаи в соответствие с достижениями мысли сегодняшнего дня, даже если при этом окажутся в опасности некоторые из их наиболее высокоценимых традиций» (Dodson, 1946: 268. Курсив мой. -Дж.А.).
Похожее соединение войны против нацизма с движением против квот и развитием анти-анти- семитизма видно и в статье, появившейся в еще одном популярном журнале в следующем году: «Чрезвычайно жаль, что в 1946 году дети [родителей], возвращающихся со всех концов света, где они вели борьбу не на жизнь, а на смерть ради сохранения демократии, сталкиваются с теми же закрытыми дверями, которые встречали их отцов в качестве “иных”» (Hart, 1947: 61). В 1949 году «Коллиере» опубликовал статью, где описывались «десятки выпускников колледжа, у которых студенческие братства» для «“чистокровных арийцев” сегодня вызывают тошноту». В статье цитировались данные, полученные комитетом выпускников Амхерст-Колледжа, о том, что эксклюзивные братства дают молодым людям «фальшивое и недемократическое чувство превосходства», и утверждалось, что «антидискриминационное движение двигается от одного студенческого городка к другому» (Whitman, 1949: 34-5).
Хотя добровольные еврейские организации начали создаваться еще в 1943-45 годах, они вступили в американскую общественную сферу как агрессивные сторонники политических изменений только после 1945 года, и это было выступлением, ознаменовавшим первый раз, когда евреи решительно вошли в гражданскую сферу

как защитники своих собственных, а не чьих-то еще целей. В предвоенное время, и тем более еще раньше, такое открытое и агрессивно еврейское вмешательство в общественные дела, несомненно, встретило бы сопротивление; по сути, оно бы еще больше усугубило антисемитизм. Однако в послевоенный период, хотя американская аудитория нееврейского происхождения и не сумела соотнести себя с евреями-жертвами нацизма, она была решительно настроена искупить их страдания. Если, как пишет Диннерштейн, еврейские группы намеревались «мобилизовать общественное мнение против нетерпимости и [таким образом] воспользоваться судами и законодательными органами» (Dinnerstein, 1981-1982: 137) в своей борьбе с антисемитизмом, то они могли заниматься всей этой политической деятельностью только потому, что послевоенное общественное мнение уже определилось в своей приверженности «терпимости».
Идея установления цивилизованных отношений между религиозными и этническими группами вплеталась в патриотические послевоенные нарративы американских рассчитанных на массовую аудиторию журналов. «Беттер Хоумс энд Гардене» публиковал такие рассказы, как «Хотите ли вы, чтобы ваши дети были терпимыми?» «Прежнее безразличие и погруженность во внутренние дела не могут больше продолжаться. Если мы вновь скатимся к нашим взглядам и ограничениям, существовавшим до войны, война накроет нас так же вдруг и неожиданно, как атомная бомба - жителей Хиросимы, и мы будем столь же беспомощны» (Buck, 1947: 135. Курсив мой. -Дж.А.). Культурсоциология

В другой статье, напечатанной «Веттер Хоумс энд Гардене» в том же году, «Как остановить разжигателей ненависти в вашем родном городе», автор отмечает: «Подозреваю, что многие благопристойные немецкие бюргеры, слушая байки о бандах нацистов, столь же несерьезно относились к возможным последствиям в виде ничем не сдерживаемого расового и религиозного преследования» (Carter, 1947: 180). В следующем году в «Са- тердей Ивнинг Пост» была представлена «история еврейской семьи Иакова Голомба». Пространная статья завершалась ставшей к тому моменту ожидаемой оптимистичной строчкой.
«Как семья Голомбы представляют собой больше, чем просто несколько приятных людей, которые ведут деятельную, плодотворную, достойную жизнь; это семья, чьи сыновья во время чрезвычайной ситуации в стране немедленно встали на ее защиту. Как представители долго преследовавшегося народа, еще со времен Авраама Голомба, они всегда верили в то, что Соединенные Штаты Америки действительно являются, или скоро станут, землей подлинно свободных людей. Они по- прежнему в это верят». (Perry, 1948: 96. Курсив мой. - Дж. А)
Четыре года спустя самый популярный иллюстрированный журнал Америки опубликовал статью «“Лайф” отправляется на бар-мицву: Мальчик становится мужчиной» (October 13, 1952: 170-6).
Тема анти-антисемитизма проникла в популярную культуру и через кинематограф. В ставшем в 1945 году кассовым хитом фильме «Гордость мор- пехов» (Pride of the Marines) герой, еврей Ларри

Даймонд, упрекает друга в том, что тот сомневается в возможности уничтожить предубеждения в послевоенные годы. Даймонд связывает текущую ситуацию с прогрессивными идеалами, которые поддерживали его и его друзей в войне против нацизма: «Ну же, вылезайте из своих лисьих нор, да что с вами такое, ребята, вы что же думаете, никто так ничего и не понял с 1930 года? Думаете, все закрыли глаза, а мозги убрали в морозилку?» (Short, 1981: 161). Даймонд затем отмечает, что, если или когда расовое предубеждение и репрессии посмеют поднять свои безобразные головы в послевоенных Соединенных Штатах Америки, он будет сражаться, чтобы победить их, так, как он научился сражаться на войне: «Я боролся за себя, за право жить в США. И когда я вернусь к гражданской жизни и мне не понравится то, что происходит... Слушайте, ведь это моя страна; я буду стоять на обеих ногах и кричать что есть мочи! Если нас, таких крикунов, будет достаточно, мы везде пройдем... Ясно?» (Short, 1981: 161). Нарратив прогресса решительно распространяется от войны против нацизма на мир после нацизма. Даймонд - «гордость морпехов», и прогрессивный нарратив войны основательно привязан к заявлениям, связанным с утопическими целями Соединенных Штатов Америки. Музыка в конце фильма превращается в “America the Beautiful”, а Даймонд в это время завершает рассказ так: «В один прекрасный день, когда Бог был в хорошем настроении, он сел и придумал богатую красивую страну и назвал ее США. Всю страну, Эл, холмы, реки, земли, все. Не говори мне, что мы не сможем справиться в мирное время так, как справляемся на войне. Не
говори мне, что мы не сдюжим. Разве вы не понимаете этого, ребята, неужели вы не можете этого понять?» (Short, 1981: 161-2).
Два года спустя фильм, пропагандирующий ан- ти-антисемитизм, «Джентльменское соглашение» (Gentleman*s Agreement), получил приз Американской киноакадемии за лучший фильм, и еще одна лента, «Перекрестный огонь» (Crossfire), была на него номинирована. Оба фильма - открыто прогрессивные, оптимистичные нарративы. В заключительном диалоге «Джентльменского соглашения» устремленная в будущее, утопическая тема фильма выражена с предельной ясностью. «Разве это не было бы чудесно, - спрашивает Фила миссис Грин, - если бы наступила эра для всех, когда люди всего мира, свободные люди, нашли бы способ жить вместе? Я бы хотела дожить до того момента, когда смогу увидеть хотя бы что-то из этого, пусть даже самое начало» (цит. по: Short, 1981: 180)[57].
Как и непосредственно перед войной и во время нее, в этих принадлежащих массовой культуре нарративах «евреям» отводилось символическое первенство, потому что именно их преследование главным образом ассоциировалось со злодеяниями нацистов. По сути, прогрессивный нарратив призывал не к терпимости как таковой, а к терпимости по отношению к евреям[58]. Поэтому хотя
еврейские лидеры и чувствовали солидарность со своими собратьями по вере за границей, они старательно воздерживались от того, чтобы публично поддерживать полную отмену антииммиграцион- ных квот после 1945 года. Они понимали, что идея эмиграции настолько опорочена ассоциациями с презираемыми иными, что она могла бы помешать продолжающемуся процессу очищения еврейскости. В течение предшествующих пятидесяти лет существовала тесная связь между антииммигра- ционным движением и антисемитизмом, и евреи не хотели снова портить «еврейскость» таким отождествлением. Хотя еврейские лидеры и демонстрировали свою поддержку частным образом, они решительно отказывались делать какие-либо публичные заявления по поводу отмены иммиграционных квот (Dinnerstein, 1981-82: 140).
Движение, которое Диннерштейн называет «поворотом в антисемитских настроениях», являло собой победу над нацизмом, а не осознание травмы Холокоста. Сообщения о массовом истреблении и какие-либо размышления о нем исчезли из газет и журналов довольно скоро после первых отчетов об освобождении лагерей, и о евреях-жертвах нацистов стали говорить как о перемещенных лицах, потенциальных иммигрантах и потенциальных переселенцах в Палестину, в которой большинство американцев желали видеть новое еврейское государство, символ искупления вины. При таком видении ситуации можно предположить, что ни в коем случае не только принципы реальной поли
тики (Realpolitik) побудили президента Трумана, в противовес его бывшим французским и британским союзникам, выступать за послевоенное создание Израиля, нового еврейского государства. Прогрессивный нарратив требовал обновления, устремленного в будущее. Сионисты утверждали, что еврейскую травму можно искупить, что евреи могут и придать священный статус своим жертвам, и оставить травму в прошлом, но только если вернутся в Иерусалим. Согласно сионистскому видению мира, Израиль, если бы ему позволили существовать, породил бы новую породу уверенных в себе и сильных земледельцев-воинов, которые искупили бы злодейства по отношению к евреям, нарастив военную силу, внушительную настолько, что массовому истреблению евреев больше никогда и нигде в мире не будет позволено случиться. В некоторых важных отношениях именно в результате такого слияния прогрессивных нарративов в отношении войны и в отношении массового истребления евреев послевоенные пути Соединенных Штатов Америки и государства Израиль оказались так основательно соединены друг с другом. Израиль должен был преуспеть и выжить, чтобы поддержать искупительные цели прогрессивного нарратива Америки.
Эти культурсоциологические соображения не подразумевают, что послевоенная американская борьба с антисемитизмом была в какой бы то ни было степени неискренней с моральной точки зрения. Эта борьба была вызвана к жизни чувствами широкой публики столь же глубокими, что и те, в силу которых ранее началась борьба с нацизмом. Если взглянуть на эти мощные новые аргументы
против антисемитизма, то только с сегодняшней точки зрения удивительно осознавать, что «зверства», обнародованные в 1945 году, - события и переживания, в которых заключалась травма для европейских евреев, - в данном случае практически не играют никакой роли. Их отсутствие можно объяснить мощной символической логикой прогрессивного нарратива, который сложился еще в довоенный период. После победы в 1945 году Соединенные Штаты Америки занялись установлением нового мирового порядка. В рамках создания будущего без нацизма еврейскость впервые была соединена по принципу аналогии с самыми важными американскими символами «демократия» и «народ» (“nation”).
В ходе послевоенных перемен американских евреев стали соотносить с понятием демократии более традиционным и менее универсалистским образом, а именно как недавно появившиеся патриотические репрезентации народа. «После 1945 года, - пишет один ведущий историк - специалист по данному периоду, - прочие американцы больше не смотрели на евреев как на просто еще одну из многих экзотических групп внутри этнической и религиозной мозаики Америки. Вместо этого на них смотрели как на группу, представляющую одну из трех главных религиозных традиций страны» (Shapiro, 1992: 28). Такое национально-патри- отическое определение проявилось в требовании еврейского богослова Уилла Херберга говорить об «иудео-христианской», а не «христианской» сущности религиозного наследия Соединенных Штатов Америки (53)[59]. Как уже отмечалось, по
будительным мотивом активного принятия антиантисемитизма американцами не было ни простое эмоциональное отвращение к ужасам массового истребления евреев, ни здравые нравственные побуждения. Таким мотивом скорее служила форма прогрессивного нарратива. По словам президента Трумана, покончить с антисемитизмом означало поставить Америку в один ряд с «нравственными силами мира» (цит. по: Shapiro, 1992: 143). Покончить с антисемитизмом означало искупить страдания тех, кто пожертвовал собой ради американского народа, и, в соответствии с целями прогрессивного нарратива, к принесшим жертву, несомненно, относилось и множество убитых европейских евреев.
Важнейший момент заключается в следующем: то, что составляло травму для жертв, не было травмой для зрителей[60]. При оформлении доказа
тельств этого факта в случае с Америкой я изучил группу, являющуюся основным носителем прогрессивного нарратива, народ, который в мировой ситуации, наступившей сразу после войны, совершенно явно возглавил процесс «построения нового мира на обломках старого». Я показал, что социальные действующие лица, американцы как еврейского, так и нееврейского происхождения, которые взяли на себя ведущую роль в реконструкции нового этического порядка, посвятили себя тому, чтобы искупить муки тех, кто был принесен в жертву борьбе с нацизмом, а в особенности муки жертв-евреев, посредством искоренения антисемитизма в Соединенных Штатах Америки. Их цели были сосредоточены не на Холокосте, а на необходимости очистить послевоенное общество от подобной нацизму скверны. 
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013

Еще по теме Массовое истребление в рамках прогрессивного нарратива:

  1. Массовое истребление евреев в рамках трагического нарратива
  2. Дискурсивное позиционирование мусульманской принадлежности в нарративах Ислам и конструирование прошлого
  3. ИСТРЕБЛЕНИЕ РОДА РОМАНОВЫХ
  4. Истребление рода Романовых
  5. Раздел II. Прогрессивный паралич.
  6. Прогрессивный традиционализм
  7. W ПРОГРЕССИВНОЕ, ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
  8. Австрия: прогрессивное феодальное государство
  9. Прогрессивные силы Японии против монополий, за демократию и социальный прогресс
  10. ГЛАВА 18 II О султане Джалаладине и истреблении 224 грузинского войска в 674 (1225) году