МОДЕРН, АНТИ-, ПОСТ- И НЕО-: КАК ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ ОБЪЯСНЯЮТ «НАШЕ ВРЕМЯ»

  Карлу Марксу принадлежит знаменитое высказывание о том, что философы лишь различным образом объясняли мир, наша же задача состоит в том, чтобы изменить его. С герменевтической, культурной точки зрения, которую я развиваю в настоящей книге, объяснение и изменение мира просто невозможно так просто отделить друг от друга.
Если мир как таковой основан на коллективных интерпретациях, то его изменение всегда в значительной степени подразумевает изменение и этих интерпретаций.
Кроме того, в переосмыслении нуждается и сама интеллектуальная интерпретация. С точки зрения Маркса и прочих представителей эпохи модерна, задача интеллектуалов заключалась в рациональной реконструкции. Даже самые широкие теории истории воспринимались как фактические, либо описательные, либо объяснительные. Однако с позиции культурсоциологии, то, что интеллектуалы делают на самом деле, сильно отличается от такой
реконструкции. По-настоящему крупные и влиятельные мыслители - это пророки и священники. Их способность к критике, объяснению, историческому чутью и даже к описанию собственного времени проистекает из глубин их приверженности этике и чувствам, которые формируют упрощенные бинарные структуры и нарративы, подобные художественным, и из них же возникают. Сюда входят «прыжки веры»[280] и прыжки от веры к сомнению и обратно. Интеллектуалы делят мир на сакральное и профанное и плетут истории об отношениях между ними. Не так интересно изучать эти сплетения с точки зрения фактического смысла, как деконструировать их символический смысл культурсоциологическим образом.
Где-то в середине семидесятых годов на ежегодном собрании Американской социологической ассоциации возник крупный спор по поводу теории модернизации, которая подытожила десятилетие социальных и интеллектуальных изменений. Выступали два докладчика, Алекс Инкелес и Иммануил Валлерстайн. Инкелес сообщил, что его исследование «человека модерна» (“modern man”) (Inkeles amp; Smith, 1974) показало, что изменения личности в сторону автономии и ориентации на достижения являются решающими и предсказуемыми последствиями социальной модернизации, которая в основном касается индустриализации общества. Инкелес получил одобрительную реакцию от многих старших слушателей и скептическую от слушателей молодых. Ответ Инке лесу

Валлерстайна больше понравился молодой аудитории. «Мы живем не в модернизирующемся мире, а в мире капиталистическом», - заявил Вал- лерстайн (1979: 133) и добавил, что «этот мир приводит в движение не жажда достижений, а потребность в прибыли». Когда он перешел к изложению «программы интеллектуальной работы для тех, кто стремится понять системный переход мира от капитализма к социализму, в процессе которого мы сейчас находимся» (135, курсив автора), он буквально поднял на ноги молодых слушателей[281].
Пятнадцать лет спустя выпуск журнала American Sociological Review открыла статья под названием «Теория перехода к рынку: от перераспределения к рынкам в условиях государственного социализма». Переход, о котором говорится в настоящей главе, сильно отличается от перехода, о котором рассуждал Валлерстайн. В статье, написанной Виктором Ни, некогда склонным к маоизму, а теперь сторонником теории рационального выбора и специалистом по бурно развивающейся рыночной экономике Китая, утверждалось, что

единственной надеждой организованного социализма является капитализм. По сути, Ни описывал социализм точно так же, как Маркс описывал капитализм, и его предсказания о будущем были зеркальным отражением предсказаний Маркса. Государственный социализм, писал он, есть архаичный, устаревший способ производства, способ, чьи внутренние противоречия в итоге приводят к капитализму. Применяя анализ классовой борьбы Маркса к производственной системе, которая, как полагал Маркс, покончит с такой борьбой раз и навсегда, Ни заявлял, что именно государственный социализм, а не капитализм, «забирает излишки у непосредственных производителей и порождает и упорядочивает социальное неравенство путем перемещения этих излишков» (1989: 665). Присвоение излишков - эксплуатацию - можно преодолеть, только если рабочим дадут возможность владеть своей рабочей силой и продавать ее. Только при наличии рынков, настаивает Ни, рабочие могут получить власть «удерживать свой продукт» и защищать свою «рабочую силу» (666). Такое движение от одного способа производства к другому должно перераспределить власть в пользу ранее притесняемого класса. «Переход от перераспределения к рынкам, - заключает он, - включает передачу власти, благоприятствующую непосредственным производителям» (666).
Новый «переход»
В противопоставлении этих формулировок возможности, социализма и капитализма заключается целая история. Они описывают не только сопер
ничающие теоретические позиции, но и глубокие изменения в исторической восприимчивости. Полагаю, нам необходимо понять и те и другие, если мы хотим как следует разобраться как в современной истории, так и в современной теории.
Специалисты в области социальных наук и историки давно рассуждают о «переходе». Историческая фаза, социальная борьба, нравственная перемена к лучшему или к худшему - этот термин, разумеется, относился к движению от феодализма к капитализму. В понимании марксистов этот переход положил начало построенной на неравенстве и противоречивой системе, породившей свою противоположность, социализм и равенство. В понимании либералов переход представлял собой столь же важную трансформацию традиционного общества, но также создал ряд исторических альтернатив - демократию, капитализм, договорные отношения и гражданское общество, - не имевших наготове этических или социальных контрфактических вариантов вроде социализма. К концу восьмидесятых годов впервые в истории социальных наук «переход» стал обозначать нечто, чего не могли предвидеть ни та ни другая из этих более ранних трактовок. Теперь это был переход от коммунизма к капитализму, что до сих пор звучит как оксюморон для наших дисциплинированных ушей. В этом новом переходе сохраняется ощущение преобразования всемирно-исторического значения, но прямая линия истории, кажется, поворачивает вспять.
В недавнем прошлом мы наблюдали одно из самых впечатляющих социальных изменений в мировой истории, близких нам в пространственном
и временном отношении. Более современное значение перехода, возможно, не затмило прежнее значение полностью, однако не приходится сомневаться, что оно уже снизило его важность и еще долго будет вызывать сильный интеллектуальный интерес.
Эта вторая великая трансформация, если воспользоваться знаменитой фразой Карла Поланьи (1957), привела к неожиданному, и для многих неприятному, сближению двух систем как в истории, так и в социологической мысли. Даже записные интеллектуалы не могут игнорировать тот факт, что на наших глазах умирает важнейшая альтернатива - не только для социологической мысли, но и для самого общества[282]. Маловероятно, чтобы в обозримом будущем граждане или элиты пытались организовывать свои важнейшие системы распределения нерыночным образом[283].


В свою очередь, еще менее вероятно, чтобы специалисты в области социальных наук стали рассматривать антирыночные              «социалистические
общества» как контрфактические альтернативы, посредством которых можно объяснить те общества, к которым принадлежат сами эти специалисты. Маловероятно, чтобы они объясняли экономическое расслоение, неявно сравнивая его с эгалитарным распределением, порожденным наличием государственной, а не частной собственности, с «возможным миром» (Hawthorn, 1991), который, по-видимому, неизбежно предполагает, что экономическое неравенство порождается существованием частной собственности как таковой. Возможно, маловероятно и то, чтобы специалисты в области социальных наук объясняли статусную стратификацию, рассуждая о контрфактическом стремлении к уважению со стороны коллектива в мире, который избежал развращающего влияния индивидуализма, понятого на буржуазный, а не на социалистический манер. Сходным образом, станет намного сложнее говорить о пустоте формальной демократии или объяснять ее ограничения, просто указывая на существование господствующего экономического класса, ведь и эти объяснения требуют контрфактических примеров традиционного «социалистического» толка. Словом, будет совсем не так легко объяснять современные социальные проблемы, указывая на капиталистическую сущность обществ, в которых существуют эти проблемы.

В данном очерке я не предлагаю возвращения к теории «конвергенции» или к теориям модернизации общества как таковым, как это делают некоторые получившие второе дыхание сторонники прежней традиции (Inkeles, 1991; Lipset, 1990). Однако я полагаю, что современной социальной теории нужно быть более чуткой к видимому повторному сближению мировых режимов и к тому, что мы, следовательно, должны попытаться встроить некое общее ощущение универсальных и повсеместно разделяемых элементов развития в критическую, свободную от догм, рефлексивную теорию социальных изменений. В сущности, в заключительной части настоящего очерка я покажу, что растущее число весьма разнообразных современных специалистов по социальной теории, от литературных радикалов и специалистов по теории рационального выбора до посткоммунистов, в действительности занято разработкой нового языка конвергенции. Я обращусь к сложному вопросу, столь язвительно сформулированному Клаусом Мюллером (1992): сумеет ли это формирующееся обсуждение избежать относительно примитивной и обобщающей формы, стершей все сложные особенности ранних обществ, равно как и своеобразие нашего.
Несмотря на то, что теория неомодернизма (neomodern theory), как я ее буду называть, приняла новую и более сложную форму, она остается настолько же мифом, насколько и наукой (Barbour, 1974), настолько же нарративом, насколько и объяснением (Entrikin, 1991). Даже если считать, что такая более широкая и усложненная теория социального развития сейчас исторически убедитель

на, а я считаю именно так, это не отменяет того факта, что всякая общая теория социальных изменений укоренена не только в процессе познания, но и в экзистенции - что у нее есть излишек смысла, как весьма многозначительно сказал Поль Рикёр (1977). В конце концов, современность (modernity) всегда была весьма относительным понятием (Bourricaud, 1987; Habermas, 1981; Pocock, 1987). Термин появился в пятом столетии, когда недавно принявшие христианство римляне захотели отделить свою религиозность от двух видов варваров, античных язычников и не обратившихся в христианство иудеев. В Средние века современность вновь изобрели в качестве термина, подразумевающего культурность и ученость, что позволило современным интеллектуалам ретроспективно соотносить себя с классическим образованием собственно греческих и римских язычников. В век Просвещения современность стали отождествлять с рациональностью, наукой и идущим вперед прогрессом, что было семантически произвольным соотнесением, которое, по-видимому, благополучно сохраняется до сегодняшнего дня. Разве можно усомниться в том, что рано или поздно этот второй «век равновесия» (Burn, 1974), в который мы так непреднамеренно, но удачно соскользнули, сменится новой эпохой? Появятся новые противоречия и конкурирующие спектры возможностей в рамках мировой истории, и маловероятно, что их будут рассматривать в терминах становящейся теоретической схемы неомодернизации.
Именно это ощущение нестабильности, неизбежной переходности мира вводит в социальную теорию миф. Хотя мы и понятия не имеем, какие Культурсоциология

исторические возможности откроются перед нами, каждая теория социальных изменений должна теоретически осмыслить не только прошлое, но и настоящее и будущее. Это можно сделать лишь нормативным и экспрессивным образом в отношении не только того, о чем нам известно, но и в отношении того, во что мы верим, на что надеемся и чего опасаемся. Каждому историческому периоду необходим нарратив, который определяет его прошлое в терминах настоящего и говорит о будущем, которое основополагающим образом отличается от современного времени и обычно обещает быть «даже лучше» него. Вот почему в теоретическом осмыслении социальных изменений всегда присутствует не просто эпистемология, но и эсхатология.
Я перехожу к рассмотрению ранней теории модернизации, ее современной перестройки и серьезных интеллектуальных альтернатив этой теории, появившихся в промежуточный период. На протяжении всего исследования я подчеркиваю, что эти теоретические достижения имеют отношение к истории общества и культуры, потому что только так мы можем понять социальную теорию не только как науку, но и как идеологию в том смысле, который стал знаменитым благодаря Клиффорду Гирцу (1973 [1964]). Если мы не признаем взаимопроникновение науки и идеологии в социальную теорию, ни один из этих элементов нельзя будет разумно оценить или прояснить. Опираясь на эту структуру, я выделяю четыре характерных тео- ретико-идеологических периода в послевоенной социологической мысли: теория модернизации и романтический либерализм; теория антимодернизации и героический радикализм; теория пост

модерна и комическое отстранение и становящаяся фаза неомодернизации, или теория повторной конвергенции (reconvergence theory), которая, по-видимому, сочетает нарративные формы каждого из своих предшественников на послевоенной сцене.
Хотя я уделяю внимание генеалогическому аспекту и определяю исторические истоки каждой стадии послевоенной теории археологическим образом, все же жизненно важно помнить о том, что все теоретические остатки рассматриваемых мною фаз сохраняют свою жизненную силу и сегодня. Иными словами, мое археологическое исследование есть изучение не только прошлого, но и настоящего. Поскольку настоящее является историей, наличие родословной поможет нам понять тот слой теоретических отложений, в котором мы живем. 
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013

Еще по теме МОДЕРН, АНТИ-, ПОСТ- И НЕО-: КАК ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ ОБЪЯСНЯЮТ «НАШЕ ВРЕМЯ»:

  1. Наше время
  2. Фундаментал'консерваторы в наше время
  3. В чем сущность религии и как объясняется ее происхождение?
  4. Раздел V, где объясняется, как следует обращаться с народолл
  5. ГЛАВА 2 Объясняет апостольские слова, предложенные еретиками как возражение против покаяния
  6. § 1. Анти-субстанциализм как порождение негативной зависимости от субстанциализма
  7. Раздел X, в котором объясняется, сколько внимания надобно уделять наукам, и показано, как им следует обучать во французском королевстве
  8. Глава XI . ВИААСА В НЕО-ШИВАИЗМЕ
  9. Формализм нео-ньяи: изощренная логика и затемнение пространства философского Внимания
  10. в) Время как фактор расчета
  11. Время как измерение социальной жизни
  12. Время как аспект социального изменения
  13. Как нужно поступать христианину во время болезни
  14. КРИТИКА "МОДЕРНА" И "ПОСТМОДЕРНИЗМ"
  15. Глава 3 ВРЕМЯ КАК ФАКТОР ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ КУАЬТУРЫ
  16. ИЛЛЮЗИИ ГАБРИЕЛЯ МАРСЕЛЯ ...Семейные отношения, как и вообще все человеческие дела, сами по себе не образуют никакого единства, не дают никаких гарантий прочности. Лишь тогда, когда они относятся к внечеловеческому порядку, на земле едва уловимому, они приобретают подлинно освященный характер. Это та самая живая вечность, которая проявляется так же, как оболочка, прикрывающая наше земное существование, но полностью доступной становится лишь к концу странствия, к которому сводится, в сущно
  17. 2. Счастье другого как цель, которая есть в то же время долг a)