Наука, культура и история: Дж. Александер как интеллектуал «нашего времени»

  Для понимания науки, как и культуры в целом, прежде всего, важна детальная реконструкция «внутренней среды» действия и суждения. Для тех, кого Джеффри Александер называет интеллектуалами «нашего времени», центральными элементами этой среды стали дискуссии о теории модернизации и связанных с нею через почти все возможные предикаты концепциях.
Анализируя эти теории, Александер остается верен тем же методологическим решениям, что и в случае анализа публичной жизни гражданского общества или исторических событий, и его внимание сосредоточивается на до- теоретических основаниях науки. Эти основания, согласно Александеру, управляются поддающимися изучению культурными кодами, нарративами, жанрами и режимами убедительности. Чтобы разобраться в теории, нужно хорошо понимать ее истоки, в том числе скрытые. А это, как подчеркивает Александер, позволяет разобраться уже не только в современной теории, но и в современной истории. Название статьи содержит игру слов и, подобно эпиграфу, в сжатом виде передает ее основные выводы. Образы «нашего времени» являются конструкциями соответствующих теорий и от них же получают свои имена. А теория модернизации, которая казалась преодоленной концепциями, добавляющими к имени «модерна» предикаты «анти» или «пост»,

неожиданно возвращается в качестве рядоположенной им, с приставкой «нео».
Текст Александера об интеллектуалах и смысле «нашего времени», завершающий книгу, можно назвать автобиографическим для целого поколения американских социальных ученых, поскольку речь в нем идет об обширных баталиях, в которых проходила и проходит их научная жизнь. Как и сюжеты других статей, вошедших в «Смыслы социальной жизни», это отражает тот факт, что не в последнюю очередь это книга об Америке. Книга, написанная американцем, глубоко небезразличным к ее жизни и имеющим вкус, талант и метод к ее глубокой реконструкции и интерпретации.
Дмитрий Куракин[12]


Членам
«КУЛЬТУРНОГО КЛУБА» Бывшим, Настоящим и Будущим

БЛАГОДАРНОСТИ
Я благодарен следующим коллегам и изданиям за то, что они позволили мне повторно опубликовать очерки, которые впервые появились на страницах их книг и журналов. Для настоящей книги большинство очерков было переработано.
“Cultural Sociology or Sociology of Culture: Towards a Strong Program for Sociology9s Second Wind”, with Philip Smith, in Sociologie et Societes 30 (1) 1998.
“Modern, Ante, Post and Neo: How Intellectuals Have Tried to Understand the * Crisis of Our Time9, in Zeitschrift fUr Soziologie 23 (3) 1994.
“The Discours of American Civil Society: A New Proposal for Cultural Studies99, with Philip Smith, in Theory and Society 22 (2) 1993.
“The Promise of Cultural Sociology: Technical Discourse and the Sacred and Profane Information Machine”, N. Smelser and R. Miinch, eds. In Theory of Culture, University of California Press, 1993.
“Towards a Sociology of Evil: Getting Beyond Modernist Common Sense About the Alternative to the Good99, in M. P. Lara, ed„ Rethinking Evil: Contemporary Perspectives. Berkeley and Los Angeles, University of California Press, 2001.


Развернутая в этой книге перспектива произрастает из зерен, которые заронил Роберт Белла во время моей учебы в аспирантуре в Калифорнийском университете в Беркли в начале семидесятых годов. Концепция «символического реализма» Беллы на годы предвосхитила культурный поворот. Очерки, из которых составлены главы настоящей книги, выросли из тех самых зерен, но уже после поворота в моем социологическом мировоззрении, который начался в середине восьмидесятых годов и продолжался до тех пор, пока я не уехал из Лос-Анджелеса в 2001 году, после двадцати пяти лет преподавания в Калифорнийском университете.
Данный отрезок моей жизни четко связан с двумя периодами интенсивного и непрерывного обучения, сначала в Институте высших исследований в Принстоне в 1985-1986 годах, а затем в CADIS - Центре высших исследований в области поведенческих наук в Пало-Альто в 1998-1999 годах. Я хотел бы выразить свою признательность принимавшим меня коллегам, Майклу Уолцеру из Принстона и Нейлу Смелзеру из Пало-Альто; своим интеллектуальным примером и исключительными личными качествами оба они оказали глубокое влияние на мою интеллектуальную жизнь. Указанный период рассекается надвое годовым творческим отпуском в 1993-1994 годах в Париже, где меня принимали в Школе научных исследований в области социальных наук. Я хотел бы
поблагодарить Алена Турена, Мишеля Вевёрку и Франсуа Дюбе, равно как и других членов Школы, за их дружбу и поддержку в течение этого, полного вдохновения, года. В девяностые годы мне также довелось провести две длительные стажировки в Упсале (Швеция) в качестве стипендиата в Шведском центре высших исследований в области социальных наук (SCASSS) под руководством моего друга и коллеги Бьорна Уитрока.
На мои размышления и на развитие моих взглядов в течение этого времени оказало решающее влияние тесное общение с выдающейся группой аспирантов в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Чтобы иметь возможность исследовать потенциал нового типа социологии - культурсоциологии, в 1984 году я сформировал дискуссионную группу из аспирантов, которые захотели совершить со мной это интеллектуальное путешествие. Мы встречались раз в месяц на протяжении следующих десяти с половиной лет, иногда в их квартирах, иногда у меня дома. Мы читали тексты друг друга критически, но дружелюбно, и вступали в свободные дискуссии о том, что необходимо для создания социологической версии культурного поворота. Члены группы, которая со временем стала называться «Культурный клуб», менялись с течением лет, но интеллектуальный дух клуба остался прежним, как и блестящий уровень студентов-участников. Многие из идей, которые развиваются в нижеследующих главах, возникли в ходе наших ритуализированных встреч. Многие выпускники «Культурного клуба» теперь стали профессорами, а некоторые даже моими коллегами. Их преемники сейчас являются членами «Культурного клуба II», действующего на восточном побережье Со
единенных Штатов Америки, где я проживаю в настоящее время.
В этот же промежуток времени в моей жизни сформировалась тесная сеть дружеских связей, также подпитывавших развитие идей, изложенных в данной книге. С Роджером Фридландом, Николасом Энтрикином, Стивеном Сейдманом, Кеннетом Томпсоном, Бернардом Гизеном и Роном Айерманом меня объединяет не только крепчайшая дружба, но и продолжающиеся до сих пор обсуждения смыслов социальной жизни и социальной жизни смыслов. Мои друзья дарили мне уверенность и давали критическую оценку, и каждый из них в разное время и при разных обстоятельствах подтолкнул меня к решающим открытиям, которые я никогда не сделал бы в одиночку.
Мое развитие в этот период времени подпитывалось и тремя связями личного характера. Я хотел бы отметить свою благодарность Рут Блок и Марии Пии Ларе за интеллектуальную мотивацию и веру в меня и мою работу.
Я хотел бы выразить свою благодарность моей жене, Морел Мортон, - за все. Ее любовь и доброта поддерживали меня в последние годы работы над книгой, и я знаю, что это лишь малая часть той поддержки, которая ждет меня в будущем.

Смыслы социальной жизни

Смыслы социальной жизни
О происхождении культурсоциологии
Современные мужчины и женщины проживают свою жизнь, не зная по-настоящему, почему они живут именно так, а не иначе. Почему каждый день мы так долго работаем? Почему мы заканчиваем одну войну, лишь чтобы начать другую? Почему мы так сильно помешаны на технологиях? Почему мы живем в век скандала? Почему мы чувствуем, что необходимо чтить тех, кто, подобно жертвам Холокоста, был несправедливо убит?
Если бы нам пришлось объяснять все эти вещи, мы сказали бы: «Это кажется разумным», или «Это необходимо», или «Так поступают хорошие люди». Но во всем этом нет ничего естественного. Люди не делают ничего из вышеперечисленного естественным образом. На самом деле мы вынуждены вести себя так.
Мы и наполовину не настолько разумны, рациональны или рассудительны, как нам хотелось бы. Наш образ жизни до сих пор продиктован скорее бессознательными, чем сознательными соображениями. Нами все еще руководят порывы сердца и внушающие ужас инстинкты, которыми наполнено наше нутро.
Сегодня Америка и ее союзники объявили войну терроризму. Утверждается, что это необходимо и

разумно, что война есть средство достичь цели - безопасности. Но является ли борьба с терроризмом лишь средством достижения безопасности или хотя бы преимущественно таким средством? Нет, поскольку она в той же мере основана на фантазиях, что и на фактах. Усилия, предпринимаемые, чтобы защитить граждан Соединенных Штатов Америки и Европы, окутаны риториками рассуждений о добре и зле, друзьях и врагах, чести, совести, верности, Боге и стране, цивилизации и первобытном хаосе. Это не просто идеи. Это чувства, и чувства огромного масштаба. Лидеры наших стран пускаются в эти риторики торжественным тоном, и мы чтим память жертв терроризма самым красноречивым славословием.
Эти риторики суть культурные структуры. Они накладывают жесткие ограничения, но в то же время предоставляют большие возможности. Проблема в том, что мы их не понимаем. В этом и состоит задача культурсоциологии. Она в том, чтобы вывести бессознательные культурные структуры, регулирующие общество, на свет разума. Понимание может изменить, но не разрушить эти структуры, потому что без них общество не может выжить. Если мы хотим преодолеть банальность физического существования, нам необходимы мифы. Если мы хотим двигаться вперед и переживать трагедии, нам необходимы нарративы. Если мы хотим стремиться к добру и защитить себя от зла, нам необходимо отделить сакральное от профанного.
Разумеется, социальные науки всегда исходили из того, что люди действуют без полного понимания ситуации. Социологи приписывали это силе социальных структур, «больших» и более «мощных», чем просто отдельные человеческие существа. Ины
ми словами, они подчеркивали принудительные аспекты социальной жизни.
Но что меня по-настоящему завораживает и тревожит, так это коллективные силы, которые не являются принудительными, коллективные силы, на которые мы откликаемся добровольно и с энтузиазмом. Если мы уступаем этим силам, не зная даже почему, это происходит из-за содержащегося в них смысла. Материализм не навязан нам извне. Скорее, он отражает наши романтические представления о священной природе вещей. Ведь технологии - это не просто средство, но и цель, желание, вожделение, вера в возможность спасения. Люди не злы, но вынуждены такими становиться. Скандалы не рождаются из фактов, а конструируются из них, чтобы мы могли очиститься. Мы не скорбим о массовых убийствах, если только не успели представить себя на месте жертв, а это случается далеко не каждый раз, а только тогда, когда все символы выстроены правильным образом.
Секрет принудительной силы социальных структур заключается в том, что у них есть «внутренняя сторона». Эти силы являются не только внешними, но и внутренними по отношению к акторам. Они исполнены смыслов. И эти смыслы порождены обществом и упорядочены, даже когда они незаметны. Нам необходимо научиться делать их видимыми. Для Фрейда цель психоанализа состояла в замещении бессознательного сознательным: «Где было Id, будет Ego». Культурсоциология являет собой род социального психоанализа. Ее цель - вывести на свет социальное бессознательное, открыть людям мыслящие через них мифы, чтобы они смогли в свою очередь создать мифы новые.

В середине восьмидесятых, стоя в очереди во время обеда в Преподавательском центре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, я вовлек троих коллег-социологов в бурную дискуссию. Некий доцент претендовал на постоянную позицию в университете, и преподаватели обсуждали все «за» и «против». Скептически относившиеся к кандидату коллеги утверждали, что его работу нельзя даже назвать социологией. Почему же нет, поинтересовался я. Они отвечали, что он не социолог, потому что уделяет больше внимания субъективному оформлению и интерпретации социальных структур, чем собственно природе этих социальных структур. Поскольку он отошел от принципа социально-структурной причинности, он отказался и от необходимости объяснять и, следовательно, от самой социологии. Я не согласился: хотя его труды действительно отличались от других, они, несомненно, оставались социологическими. Я предположил, что такой подход, возможно, может рассматриваться как род «культур»-социологии.
Мое замечание не произвело задуманного эффекта, наоборот, оно породило своеобразный скептицизм - сначала беззлобные смешки, затем громкий смех, а под конец безудержный хохот. «Культур-со- циология?» - фыркали мои коллеги. Они отвергли эту мысль не только как оскорбительную для их понимания научных дисциплин, но и как абсурдную с интеллектуальной точки зрения. Само выражение «культурсоциология» казалось оксюмороном. «Культуру» и «социологию» нельзя соединить в одном словосочетании. Если и существует социологический подход к культуре, то это социология
культуры. Несомненно, не может быть никакого культурного подхода к социологии.
Мои коллеги были правы относительно прошлого и настоящего состояния нашей дисциплины, но дальнейшие события показали, что они не смогли предвидеть ее будущее. За последние пятнадцать лет сформировался новый, специфически культурный подход к социологии. Такого подхода не было никогда ранее за все сто пятьдесят лет существования этой дисциплины. Более того, такого подхода с позиции культуры не было и в других социальных науках, которые занимаются современной или сегодняшней жизнью.
В истории социальных наук всегда существовала социология культуры (sociology of culture). Называлась ли она социологией знания, социологией искусства, социологией религии или социологией идеологии, многие социологи обращали внимание на существенные эффекты воздействия коллективных смыслов. Однако эти социологи-исследователи культуры не ставили во главу угла интерпретацию коллективных смыслов, а еще меньше занимались выявлением моральных структур (moral textures) и тонких эмоциональных связей, посредством которых отдельные лица и группы испытывают воздействие этих смыслов. Вместо этого подход в рамках социологии культуры (sociology-of approach) стремился объяснить, что создает смыслы; его целью было показать, как идеальные культурные структуры формируются другими структурами - более материального и менее эфемерного свойства.

К середине восьмидесятых годов все еще немногочисленная, но постоянно увеличивающаяся часть социологов отказалась от подхода социологии
культуры. Будучи восторженным участником этого движения, я тоже обвинял социологию в отсутствии базового понимания, сдерживающем развитие большей части социологических исследований культуры в наше время. Признание огромной роли идеалов, верований и эмоций не означает уступку (несоциологическому) волюнтаризму. Оно не влечет мнения о том, что люди свободны поступать так, как хотят. Оно не ведет к скатыванию ни в идеализм, которого социологии действительно следует опасаться, ни в выдающий желаемое за действительное морализм, которому социология составляет достойное противоядие. Культурсоциология может быть столь же жесткой и критичной, как и материалистическая социология. Культурсоциология помещает коллективные чувства и идеи в центр своих методов и теорий именно потому, что, по-видимому, именно эти столь субъективные и глубоко скрытые чувства так часто представляются истинными правителями мира. Социально сконструированная субъективность формирует волю коллективов; создает правила в организациях; определяет нравственную сущность закона и обеспечивает смысл и мотивацию для технологий, экономик и военных машин.
Необходимо избегать идеализма, но не игнорировать факты коллективной идеализации. В нашем мире постмодерна изложение фактов и рассказ о вымышленных событиях тесно переплетены между собой. Бинарные оппозиции символических кодов и утверждения, значением которых может быть либо «истина», либо «ложь» (true/falsestatements), укоренены друг в друге. Фантазия и реальность перемешаны настолько безнадежно, что разделить их
можно только post hoc. То же самое было и в обществе модерна. В этом отношении со времен традиционного жизненного уклада мало что изменилось. Представители классической и современной социологии отказывались признавать такое положение дел в качестве истинного. Они рассматривали разрыв с «иррациональностью» традиционного общества как радикальный и дихотомический. Необходима разработка альтернативной, более ориентированной на культурные смыслы социологии, так как реальность далека от той прозрачности и рациональности, которую полагали обнаружить в ней отцы-основатели социологии.
Мои восприимчивость к этой реальности и способность понимать ее были опосредованы рядом интеллектуальных событий, имеющих решающее значение: лингвистическим поворотом в философии, повторным открытием герменевтики, структуралистской революцией в гуманитарных науках, символической революцией, в антропологии, и культурным поворотом в американской историографии. Все эти современные достижения подпитываются неугасающей жизненной силой психоаналитической мысли, проявляющейся как в интеллектуальной, так и в повседневной жизни. Именно в ответ на данные значительные сдвиги в нашем интеллектуальном окружении развилось медленное, неравномерное, но тем не менее уверенно набирающее силу движение подлинной культурсоциологии.
Настоящие очерки не имеют своей целью создать новую модель культуры. В них нет попыток построить обобщающую и имеющую дедуктивный характер теорию. В этом отношении мои тексты относятся к эпохе, в которую озабоченность поисками осно

ваний знания сходит на нет. Скорее я рассматриваю их, по выражению Мориса Мерло-Понти, как приключения диалектики мышления о культуре. Мои очерки курсируют между теоретизированием и исследованием, интерпретацией и объяснением, культурной логикой и культурной прагматикой. Они вступают в полемику с некоторыми эталонными образцами классической, современной и постмодернистской мысли с целью интерпретации этих образцов.
Мои очерки, даже когда в них предлагаются модели и присутствуют претензии на обобщение - с ориентацией на науку в герменевтическом смысле слова, - все равно укоренены в прагматических, нормативных, в широком понимании этого термина, интересах. Будучи усмиренным, но все еще полным надежд радикалом постшестидесятником, я как завороженный наблюдал за «Уотергейтским делом», которое начало расшатывать американское общество в 1972 году. Скандал показал, что демократия все еще жива, а критическая мысль - все еще возможна, даже в зачастую коррумпированном, постмодернистском и все еще капиталистическом мире. Еще более захватывающим было то, как эта столь важная надежда раскрылась в ходе ритуализированной демонстрации мифа и величия демократии - парадокс, который я пытаюсь объяснить в Главе 6.
В течение десяти лет, последовавших за этим политическим расследованием, мои интересы обратились ко вновь ожившей концепции гражданского общества. В этот же период, по мере того как мое понимание мифологических оснований демократии получало более тщательную разработку в семиоти- Культурсоциология

ческом отношении, я обнаружил, что в основании борьбы за справедливость в демократических обществах лежит глубокая и глубоко неопределенная структура. Когда мы с Филиппом Смитом обсуждаем бинарный дискурс американского гражданского общества в Главе 5, мы показываем, что сочетание теорий Эмиля Дюркгейма и Фердинанда де Соссюра демонстрирует, как добро в современных обществах связано со злыми началами, как демократическое освобождение слишком часто соединено с демократическим подавлением. В соответствии с моими предположениями, высказанными в Главе 4, эти соображения приводят нас к социологии зла. Как и любая другая попытка осуществления нормативных идеалов, современность находится во власти определенного видения социальной и культурной скверны и нацелена на ее уничтожение.
В Главе 2 я пытаюсь рассмотреть событие, которое определяют как величайшее зло нашего времени - Холокост. Это зло является сконструированным, поскольку оно не есть факт, отражающий современную действительность, а конституирующее ее коллективное представление. Превращение массового истребления евреев в «преисполненное» («engorged») зло играет основополагающую роль в распространении морального универсализма, который является признаком многообещающих возможностей, открываемых нашей эпохой, и представляет образец, посредством которого культурные травмы, будь то к добру или к худу, формируют коллективную идентичность.
В самом деле, само понятие «наше время» может быть истолковано как нечто порожденное постоянно сдвигающимися рамками нарратива. Именно с

этой мыслью я предлагаю в Главе 8 культурсоци- ологический подход к освященной временем теме идеологии интеллектуалов. Сравнивая интеллектуалов со жрецами и пророками, я рассматриваю притязания на действительность, заявленные каждой из указанных групп интеллектуалов послевоенных лет.
Сходная необходимость показать относительность притязаний на действительность интеллектуально-политических авторитетов вдохновила меня на создание Главы 7. Придя к власти, президент Рональд Рейган ввязался в серию неудачных попыток создания неприступного щита противоракетной обороны для Соединенных Штатов Америки. В погоне за этой целью были истрачены десятки миллиардов долларов, что создало фон для предложений советского президента Михаила Горбачева по завершению «холодной войны». Хотя персонально я остался невосприимчивым к утверждениям президента Рейгана, как социолог я был заворожен ими. Чтобы понять их мифологические корни, я попытался реконструировать проблематику техники принципиально культурсоциологическим образом.
Однако подходы к темам, затрагиваемым в данной книге, были обусловлены не только прагмати- чески-политическими и научно-эмпирическими интересами. Моей целью также всегда была теория. Применяя культурсоциологический подход к широкому диапазону тем, я хочу показать, что культура - не вещь, но измерение, не объект, который следует изучать как зависимую переменную, но нить, которая проходит сквозь любую мыслимую социальную форму и которую можно из этой формы вытянуть. Данные очерки представляют собой опыт
плотного описания. Они вытягивают объединяющие нити больших нарративов. Они создают карты сложных символических кодов. Они показывают, как судьбы отдельных лиц, групп людей и наций зачастую определяются невидимыми, но часто обладающими гигантской властью и четкой структурой идеациональными лучами.
Однако в то же время эти исследования уделяют пристальное внимание и «материальному фактору» (совершенно ошибочный термин) в различных его видах: интересам групп, объединенных по расовому, национальному, классовому, религиозному или партийному признаку; требованиям капиталистической экономики; опустошающему давлению демографии, централизующим силам бюрократии и геополитическим ограничениям государств. Такие «жесткие» структурные факторы ни в коем случае не игнорируются, напротив, им отводится надлежащее место. Повторю еще раз: заниматься культурсоциологией не значит полагать, что в мире торжествует добро или что им управляют идеалистические мотивы. Напротив, только тогда, когда культурные структуры поняты во всей их сложности и всех нюансах, может быть реалистически понята истинная сила и устойчивость насилия, господства, изгнания и деградации.
За исключением программной первой главы, также написанной совместно с Филиппом Смитом, я старался не перегружать данные очерки теоретическими изысканиями. Несомненно, наличие некоторого количества абстракций, служащих ориентирами, необходимо. Тем не менее при отборе и редактировании очерков для этой книги моя цель состояла в том, чтобы вдохнуть жизнь в теоретичес
кие идеи, служащие источником вдохновения для культурсоциологии, посредством эмпирических дискуссий, социальных нарративов и рассмотрения конкретных ситуаций. Я, собственно, удалил из некоторых глав большие фрагменты теоретических рассуждений, которые присутствовали в них в том виде, в котором они изначально были опубликованы. Большая часть моей научной жизни была занята написанием работ, посвященных «чистой теории». Эта книга не такая. Ее цель - изложение исследовательской программы культурсоциологии и демонстрация того, как эта программа может быть конкретно применена к некоторым из основных проблем современной жизни.
Рождение социологии отмечено великим парадоксом - великим, таинственным и необъяснимым разрывом. Разрыв этот связан с отношениями между религией и рациональностью, традицией и современностью. Выдающийся немецкий основатель социологии Макс Вебер посвятил значительную часть своей зрелой жизни сравнительно-историческому изучению мировых религий. Он показал, что человеческое стремление к спасению оказывается упорядочено различными способами, что каждое из этих различий подразумевало некоторую разновидность практической этики и что эти различные этические принципы, несомые на крыльях идеи спасения, имели огромное влияние на социальную организацию повседневной жизни. В другой период своей весьма деятельной зрелости Вебер, однако, посвятил себя разработке концепций гораздо более материалистичной экономической и политической социологии, придававшей особое значение инструментальным мотивам и проблеме господства, а не
идеям о спасении и нравственной этике. Вебер так и не объяснил, как можно примирить между собой эти две части его трудов. Вместо этого он ловко обошел проблему, выдвинув, посредством своего тезиса о рационализации, предположение о том, что вера имеет отношение только к созданию современности, а не к проекту ее продолжающейся институционализации.
Необходимо выйти за пределы этого разрыва, который попросту воспроизводился в более близких к современности теориях социальной жизни. Если мы хотим понять, как проницательные суждения religion-sozilogie Вебера можно применить к нерелигиозным сферам светского общества, нам нужна культурсоциология. Только осознав природу общественного нарратива, мы сможем увидеть, как практические смыслы продолжают упорядочиваться поиском спасения. Вопрос о том, как обрести спасение - как перепрыгнуть в настоящее из прошлого и затем в будущее, - все еще представляет собой насущную социальную и экзистенциальную проблему. Неотложный характер этой проблемы порождает мифы и фантазии и вдохновляет на титанические усилия по практическому переустройству. Нам следует со всем уважением отклонить утверждение Вебера о том, что современность роковым и необратимым образом привела к перерождению харизмы в рутину.
Поразительно, что французский основатель современной социологии Эмиль Дюркгейм страдал тем же теоретическим недугом. Существует огромный разрыв между его исследованиями структуры общества раннего и среднего периода, с одной стороны, и исследованиями символов и ритуалов, ко
торым посвящены его более поздние труды, с другой стороны. Дюркгейм называл эти позднейшие исследования своей «религиозной социологией» и обещал, что его исследование туземных обществ «Элементарные формы религиозной жизни» станет началом, а не окончанием изучения символических измерений общества. Преждевременная ли смерть Дюркгейма или более основополагающее идеологическое или теоретическое препятствие помешали ему выполнить свое обещание, показать преемственность между религией ранних и культурной жизнью позднейших, более сложных обществ? Если тяга к сакральному, страх осквернения и необходимость очищения остаются характерными для современного образа жизни в той же мере, что и для традиционного, мы можем выяснить, как и почему это происходит, только следуя по пути культурсоциологии .
В истории социальной науки «друзья культуры» часто проявляют склонность к консерватизму. Они не могут скрыть тоски по органическому характеру и целостности традиционного образа жизни. Эта тоска, это представление о том, что мифы, нарративы и коды играют основополагающую роль только в простых, религиозно упорядоченных, недемократических или старомодных обществах, и стали отправной точкой для идеи культурсоциологии. Настоящие очерки демонстрируют обратное. Рефлексия и критика произрастают из мифов, относительно которых человеческим существам не доступна в полной мере ни рефлексия, ни критическое их осмысление. Если мы поймем это, мы сможем отделить знание от власти, не становясь простыми его прислужниками.
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013

Еще по теме Наука, культура и история: Дж. Александер как интеллектуал «нашего времени»:

  1. Т е м а 4. ФИЛОСОФИЯ И НАУКА: ПРОБЛЕМА АВТОНОМИИ ФИЛОСОФСКОГО ПОЗНАНИЯ В КУЛЬТУРЕ НОВОГО ВРЕМЕНИ ПЛАН ЛЕКЦИИ
  2. Образы времени в истории культуры
  3. Раздел 4. Философия и наука: проблема самоопределения философии в культуре Нового времени
  4. Раздел 4. Философия и наука: проблема самоопределения философии в культуре Нового времени
  5. Т е м а 4. ФИЛОСОФИЯ И НАУКА: ПРОБЛЕМА САМООПРЕДЕЛЕНИЯ ФИЛОСОФИИ В КУЛЬТУРЕ НОВОГО ВРЕМЕНИ
  6. КУЛЬТУРА КАК ФОРМА И ДУХ ИСТОРИИ. ТРАДИЦИИ, КОНСЕРВАТИВНОСТЬ, ТВОРЧЕСТВО И ИННОВАЦИИ В ИСТОРИИ Ганчев Петко
  7. Конец истории как возвышение временного к вечности
  8. Очерк трансцендентальной социологии нашего времени
  9. 64 Потеря любви — трагедия нашего времени
  10. Культура и наука 1.
  11. Наука о культуре — культурология
  12. Иванов В. Г.. История этики средних веков. СПб.: Издательство «Лань». — 464 с, — (Мир культуры, истории и философии)., 2002
  13. Иванова Г. М.. История ГУЛАГа, 1918 — 1958: социально-экономический и политико-правовой аспекты / Г.М. Иванова; Ин-т рос. истории РАН. - М: Наука,2006. - 438 с., 2006
  14. НАУКА И КУЛЬТУРА ВЕНГЕРСКОГО КОРОЛЕВСТВА
  15. НАУКА И КУЛЬТУРА ШВЕЦИИ И ФИНЛЯНДИИ
  16. Хронологические рамки и периодизация средневековой культуры. Генезис средневековья. Христианство как культуросозидающий принцип средневековой европейской цивилизации. Противоречивость и многослойность средневековой культуры. Человек в культуре средневековья.