Неомодернизм: драматическое возвышение и универсальные категории

  Теорией постмодерна интеллектуалы предъявили как себе, так и обществу в целом свой ответ на поражение героических утопий радикальных общественных движений, ответ, который признавал поражение, но не отказывался от когнитивных отсылок к этому утопическому миру.
Каждая идея постмодернистской мысли есть отражение категорий и ложных устремлений традиционного коллективистского нарратива, и для многих постмодернистов семантическим результатом этого является дистопия современного мира. Тем не менее, хотя надежды интеллектуалов левого движения были разрушены событиями конца семидесятых годов, интеллектуальное воображение прочих обрело вторую жизнь. Ведь хотя левые проиграли, правые выиграли, и выиграли существенно. В шестидесятых и семидесятых годах правый фланг являл собой реакционное движение, основанное на реакции возмущения текущими изменениями. К восьмидесятым годам это движение восторжествовало и стало вызывать крупномасштабные изменения в западных обществах. Один факт, который с удобством для себя не замечали все три поколения интеллектуалов, рассмотренные в настоящем очерке (и в наибольшей степени движение постмодерна, которое исторически совпало с
этим фактом во времени), заключался в том, что победа неолиберального правого движения вызвала и продолжает вызывать мощные политические, экономические и идеологические отзвуки по всему миру.
Самый потрясающий «успех» правых состоял, конечно же, в поражении коммунизма, что было не только политической, военной и экономической победой, но и, как говорилось во вводной части этого эссе, также и триумфом на уровне самого исторического воображения. Разумеется, в несостоятельности Советского Союза сыграли свою роль объективные экономические факторы, включая нарастающее технологическое отставание, сокращающиеся доходы от экспорта и невозможность получить отчаянно необходимые денежные средства за счет перехода к стратегии внутреннего роста (Muller, 1992: 139). Однако у итогового экономического краха была политическая причина, поскольку именно опирающаяся на компьютерные технологии военная экспансия Америки и ее союзников по НАТО в сочетании с вдохновленным правым движением технологическим бойкотом привела партийную диктатуру Советов к экономическому и политическому поражению. Хотя из-за отсутствия доступа к документам любое решительное суждение было бы определенно незрелым, все же не приходится сомневаться в том, что такая политика была в действительности в числе основных стратегических целей правительств Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер, и что этих целей удалось достичь поразительно эффективно[319].

Эта исключительная и почти что совершенно неожиданная победа над тем, что некогда казалось не только социально, но и интеллектуально возможным альтернативным миром, оказала на многих интеллектуалов то же дестабилизирующее, деонтологизирующее воздействие, что и другие масштабные исторические «переломы», которые описывались выше. Кроме того, эта победа породила то же ощущение неизбежности и убежденности в том, что формирующийся «новый мир» (см. Kumar, 1992) требует новой и совершенно иной социальной теории[320].

Более того, негативный триумф над государственным социализмом подкреплялся эффектной серией «позитивных успехов» агрессивно капиталистических рыночных экономик на протяжении восьмидесятых годов. Чаще всего о них упоминали (самое свежее упоминание см. в: Kennedy, 1993) в связи с недавно индустриализировавшимися, исключительно динамичными азиатскими экономиками, которые появились там, где ранее располагались так называемые страны третьего мира. Важно избежать недооценки идеологических последствий этого факта мировой истории: масштабные и устойчивые преобразования отсталых экономик были достигнуты не социалистическими командно-административными экономиками, а агрессивно капиталистическими государствами.
Тем не менее часто упускается из виду тот факт, что в этот же отрезок времени на капиталистическом Западе капиталистический рынок тоже получил дополнительные импульсы как в символическом, так и в объективном отношении. Это проявилось не только в Великобритании при Тэтчер и в Америке при Рейгане, но и, возможно, даже более резко, в более «прогрессивных» режимах, допускающих государственное вмешательство, таких как Франция, а впоследствии и в таких стра

нах, как Италия, Испания, и даже в Скандинавии. Иными словами, имело место не только зловещее с идеологической точки зрения банкротство большей части мировых коммунистических экономик, но и выраженная склонность к приватизации национализированных капиталистических экономик как в авторитарно-корпоративистских, так и в социал-демократических государствах. Центристский либерализм Клинтона, «новые лейбористы» в Великобритании и движение немецких социал-демократов в сторону рынка сходным образом ознаменовали новую жизненность капитализма в эгалитарной идеологии. В конце шестидесятых годов и в семидесятые интеллектуальные преемники теории модернизации, неомарксисты, такие как Пол Баран и Пол Суизи (1966) и Эрнест Манде ль (1968), объявили о наступающем застое капиталистических экономик и неизбежно падающей норме прибыли[321]. История доказала их не

правоту, что привело к долгосрочным идеологическим последствиям (Chirot, 1990).
Изменения «правого толка» в специфически политической плоскости оказались столь же масштабными, сколь и в плоскости экономической. Как упоминалось ранее, на протяжении конца шестидесятых годов и в семидесятых принимать политический авторитаризм как цену экономического развития было идеологически модным и эмпирически оправданным. Однако за последние два десятилетия произошедшие события, по- видимому, поставили такой взгляд под сомнение, и сейчас назрело коренное переосмысление этой общепринятой точки зрения. С середины восьмидесятых годов стали открытыми не только коммунистические тиранические режимы, но и те самые диктатуры в Латинской Америке, которые казались столь «объективно необходимыми» всего лишь одно интеллектуальное поколение тому назад. Даже некоторые африканские диктатуры недавно начали проявлять признаки уязвимости к этому сдвигу политического дискурса от авторитаризма к демократии.
Эти изменения создали социальные условия - и массовый настрой общественности, - которые, казалось бы, опровергают кодирование интеллек- туалами-постмодернистами современного (и будущего) общества как фаталистического, частного, партикуляристского, фрагментированного и местного. Кажется также, что они разрушают сниженную нарративную схему постмодернизма, которая настаивает либо на романтике различий, либо, на более глубинном уровне, на мысли о том, что современную жизнь можно истолковывать лишь
комическим образом. Действительно, если присмотреться к недавнему интеллектуальному дискурсу, можно заметить возвращение ко многим прежним модернистским темам.
Поскольку недавнее возрождение рынка и демократии произошло в масштабе всего мира и поскольку рынок и демократия являют собой категориально отвлеченные и обобщающие идеи, универсализм снова стал жизнеспособным ресурсом для социальной теории. Вновь появились понятия общности (commonality) и институциональной конвергенции, а с ними и возможности для интеллектуалов придавать смысл посредством утопии[322]. В сущности, мы, по-видимому, являемся свидетелями рождения четвертой послевоенной версии мифопоэтической социологической мысли. «Неомодернизм» (см. Tiryakian, 1991) может служить наскоро сформулированным обозначением данной фазы теории постмодернизации до тех пор, пока
не найдется термин, который с большей образностью передаст новый дух времени.
В ответ на экономические изменения различные подгруппы современных интеллектуалов вновь возвысили эмансипаторный нарратив рынка, в который они вписывают новое прошлое (ан- тирыночное общество) и новое настоящее/буду- щее (переход к рынку, полный расцвет капитализма) и который ставит освобождение в зависимость от приватизации, договоров, денежного неравенства и конкуренции. С одной стороны, появилась сильно расширившаяся и более активная когорта интеллектуалов-консерваторов. Хотя их политика и политические требования пока что не оказали большого влияния на дискурс общей социальной теории, есть и исключения, указывающие на то, что у них есть потенциал. Например, масштабное исследование Джеймса Коулмана «Основания социальной теории» (Foundations of Social Theory) (1990) исполнено осознанно героического посыла; его цель - сделать неорыночный, рациональный выбор не только основой будущей теоретической работы, но и основой воссоздания более ответственной, законопослушной и менее упадочной социальной жизни.
Гораздо большее значение имеет тот факт, что внутри либеральной интеллектуальной жизни, в среде старшего поколения утративших иллюзии утопистов, а также в среде групп молодых интеллектуалов вновь появилась новая и позитивная социальная теория рынка.
Для многих политически ангажированных интеллектуалов данная идея тоже приняла теоретическую форму индивидуалистической, псевдоромантической схемы рацио

нального выбора. Первоначально использовавшаяся для того, чтобы справиться с разочаровывающими неудачами рабочего классового сознания (например, Przeworski, 1985; Wright, 1985; см. Elster, 1989), эта теория все больше служит для объяснения того, как государственный коммунизм и капиталистический корпоративизм можно преобразовать в ориентированную на рынок систему, которая вела бы к освобождению или, по крайней мере, была бы существенным образом рациональной (Moene amp; Wallerstein, 1992; Nee, 1989; Przeworski, 1991). Хотя прочие политически ангажированные интеллектуалы присвоили идеи рынка менее ограничительным и более коллективистским образом (например, Blackburn, 1991b; Friedland amp; Robertson, 1990; Szelenyi, 1988), в их трудах опять-таки прослеживается энтузиазм в отношении рыночных процессов, резко отличающийся от отношения склоняющихся к поддержке левого движения интеллектуалов прежних времен. В среде интеллектуальных сторонников «рыночного социализма» произошли сходные перемены. Например, Янош Корнай (1990) в своих позднейших исследованиях выказывает существенно меньше опасений по поводу свободных рынков, чем в принесших ему известность новаторских трудах семидесятых и восьмидесятых годов.
Данное неомодернистское возрождение теории рынка также очевидно в возрождении и переопределении экономической социологии. В терминах исследовательской программы ликование по поводу силы «слабых связей» рынка в раннем исследовании Марка Грановеттера (1974) стало главным образцом для изучения экономических сетей (на
пример, Powell, 1991), образцом, который неявно отвергает постмодернистские и антимодернист- ские призывы к сильным связям и местным сообществам. Более поздние аргументы исследователя в пользу «укорененности» (“embeddedness”) (1985) экономического действия (например, Granovetter amp; Swedberg, 1992) сделали образом рынка социальные отношения взаимодействия, мало похожие на прежнего, вырванного из контекста, капиталистического эксплуататора. Похожие преобразования можно отследить и в более обобщенном дискурсе. Осуществляется интеллектуальная реабилитация Адама Смита (Boltanski, 1999: 35-95; Boltanski amp; Thevenot, 1991: 60-84; Hall, 1985; Heilbroner, 1986). «Рыночный реализм» Йозефа Шумпетера возродился к жизни; вновь поднят на щит индивидуализм маржиналистской экономики Макса Вебера (Holton amp; Turner, 1986), равно как и принятие рынка, которым исполнены теоретические труды Толкотта Парсонса (Holton, 1992; Holton amp; Turner, 1986).
В сфере политики неомодернизм обрел даже большую мощь, несомненно, в силу того факта, что именно политические революции последнего десятилетия вновь ввели нарратив в подлинно героической форме (против Kumar, 1992: 316) и самым непосредственным образом бросили вызов постмодернистскому снижению. Движения против диктатуры, на практике ведомые самыми разнообразными побуждениями, мифологически формулировались как эпизоды в развертывании огромной «драмы демократии» (Sherwood, 1994), как буквальная манифестация духа человечества. Мелодрама триумфа, или почти что триумфа, со

циального добра над социальным злом, которую Питер Брукс (1984) помещал у истоков нарративной формы девятнадцатого столетия, проникла в символическую канву Запада конца двадцатого века с героями и завоеваниями подлинного всемирно-исторического масштаба. Эта драма началась с эпохальной борьбы Jlexa Валенсы и, кажется, всего польского народа (Tiryakian, 1988) против основанного на принуждении контролируемого партией государства в Польше. Каждодневное разыгрывание драмы, захватившее внимание общественности, поначалу окончилось необъяснимым поражением движения «Солидарность». Однако постепенно добро все же восторжествовало над злом, и драматическая симметрия героического нарратива стала полной. Михаил Горбачев начал свое долгое путешествие по драматическому воображению Запада в 1984 году. Его все более лояльная аудитория по всему миру эмоционально следила за его эпохальной борьбой в ходе того, что со временем стало самой долгоиграющей социальной драмой послевоенного периода. Этот большой нарратив вызвал у аудитории реакцию катарсиса, которую пресса называла «Горбиманией», а Дюркгейм обозначил бы как коллективное бурление (effervescence), которое может проявиться только благодаря символам сакрального. Эта драма повторилась, когда широкая общественность, средства массовой информации и элиты западных стран истолковывали как столь же героические достижения Нельсона Манделы и Вацлава Гавела, а позднее и Бориса Ельцина, героя, вставшего на пути танков, преемника Горбачева в посткомму- нистической России. Социальная драма, развер

нувшаяся в 1989 году на площади Тяньаньмэнь, с ее ярко выраженными ритуалистическими обертонами (Chan, 1994) и классически трагической развязкой, породила похожие переживания экзальтации и обновленной веры в нравственную действенность демократической революции.
Было бы поразительно, если бы такое повторное возвышение массовой политической драмы не проявилось в столь же заметных изменениях в теоретическом осмыслении интеллектуалами политики. В действительности имело место решительное возвращение теоретического осмысления демократии, подобное подъему «рынка». Либеральные идеи о политической жизни, появившиеся в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях и сменившиеся «социальным вопросом» великой промышленной трансформации, снова выглядят современными идеями. В анти- и постмодернистские десятилетия их отвергали как исторические анахронизмы, а теперь эти идеи неожиданно вошли в моду.
Это возвращение приняло форму возрождения понятия «гражданского общества», неформальной, негосударственной и неэкономической сферы общественной и частной жизни, которую Алексис де Токвиль определил как жизненно важную для поддержания демократического государства. Этот термин первоначально появился в контексте интеллектуальных споров, которые зажгли искру общественной борьбы против авторитаризма в Восточной Европе (см. Cohen amp; Arato, 1992) и Латинской Америке (Stepan, 1985), а затем «секуляризовался» и приобрел более отвлеченный и универсальный смысл благодаря американским
и европейским интеллектуалам, связанным с этими движениями, таким как Джин Коэн и Эндрю Арато (1992) и Джон Кин (1988а, 1998b). Они опирались на это понятие, чтобы построить теоретическое осмысление таким образом, который резко отделил бы их собственные «левые» теории от ан- тимодернизационных, антиформальных исследований демократии прежнего периода.
Под влиянием этих исследователей и перевода на английский язык (1989 [1962]) ранней книги Юргена Хабермаса о буржуазной публичной сфере споры о плюрализме, фрагментации, дифференциации и участии стали новым повальным увлечением. Теоретики Франкфуртской школы, марксисты - специалисты по социальной истории и даже некоторые постмодернисты стали экспертами в теории демократии под вывеской «публичная сфера» (см., например, очерки Мойше Постона, Мэри П. Райан и Джефа Эли в: Calhoun [1993] и позднейшие труды Дэвида Хелда, например, 1987)[323]. Специалисты по политической философии - комму нитаристы и интерналисты, такие как Майкл Уолцер (1992а, 1992b), воспользовались этим понятием, чтобы прояснить универсалистские, но не отвлеченные измерения теоретического осмысления ими добра. Для консервативных исследователей социальной теории (например, Banfield, 1991;

Shils, 1991а, 1991b; Wilson, 1991) гражданское общество представляет собой понятие, подразумевающее цивилизованность и гармонию. Для неофункционалистов (например, Mayhew, 1990; Sciulli, 1990) это идея, обозначающая возможность теоретического осмысления противоречий по поводу равенства и включенности в менее антикапитал истическом ключе. Для старых функционалистов (например, Inkeles, 1991) это идея, предполагающая, что формальная демократия всегда была условием модернизации.
Но какие бы политические взгляды ни оформляли новую политическую идею, ее неомодернист- ский статус очевиден. Теоретическое осмысление в данном ключе предполагает, что современные общества либо обладают, либо должны обладать не только экономическим рынком, но и отчетливой политической зоной, институциональным полем универсальной, хотя и оспариваемой области (Touraine, 1994). Эта идея обеспечивает общую эмпирическую точку отсылки, что подразумевает знакомое кодирование гражданина и врага и позволяет снова превратить историю в нарратив в телеологическом ключе, позволяющем драме демократии полностью проявить себя.
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013

Еще по теме Неомодернизм: драматическое возвышение и универсальные категории:

  1. Категория «возвышенное»
  2. Категории диалектики как понятия универсальных связей бытия: единичное - общее; явление - сущность; форма - содержание и т.д
  3. Неомодернизм и социальное зло: осквернение национализма
  4. О КАТЕГОРИЯХ СОДЕРЖАНИЯ И ФОРМЫ В СИСТЕМЕ КАТЕГОРИЙ Д. И. ШИРОКАНОВА Кулаков И.Д.
  5. ДРАМАТИЧЕСКИЕ СЦЕНКИ И ЯРМАРОЧНЫЕ ШУТКИ
  6. Драматический социолог в драматической социологии
  7. Глава XI ОСОБЕННОСТИ ДРАМАТИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
  8. ПРЕДИСЛОВИЕ (ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ Л. ТОЛСТОГО)
  9. § 4. Протоплазма и категории и категории 350.
  10. А. Г./ Звягинцев. «Роковая Фемида. Драматические судьбы знаменитых российских юристов »: Астрель, АСТ; Москва;, 2010
  11. “НАИБОЛЕЕ ДРАМАТИЧЕСКОЙ СИТУАЦИЕЙ ЯВЛЯЕТСЯ ВБИВАНИЕ КЛИНА МЕЖДУ РОССИЕЙ И ИСЛАМСКИМ МИРОМ”
  12. Приложение5 Как сложилась идея драматической социологии? Я имею в виду и суть книги, и ее жанр, и термин...
  13. Хорошо. Но можно ли сказать, что драматическая социология это, кроме всего тобою перечисленного, и определенный жанр твоей жизни?
  14. УНИВЕРСАЛЬНЫЕ ПРИСПОСОБЛЕНИЯ