Объекты изучения в рамках социологии культуры: связи между социальным и культурным уровнями

Макросоциология культуры. Новые представления о связях между институциональными социетальными структурами и культурными образованиями с наибольшей отчетливостью проявились в областях исторической и политической социологии.
С точки зрения рассматриваемой темы можно считать, что они пересекаются, поскольку в рамках обеих рассматриваются политические идеологии в процессах формирования и разрушения национальных государств. Здесь культурная окраска, хотя и не была доминирующей, но присутствовала всегда. Достаточно обратиться к работам таких авторов, как Ш.Н. Айзенштадт, Р. Белла, Р. Бендикс, С.М. Липсет, Б. Мур-мл„ Н. Смелсер. В их сильной редукционистской версии культура рассматривалась как побочная тема макроструктурной политической экономии. Мировоззренческие и идеологические системы выводились из отдельных исторически связанных экономических и политических структур. При этом считалось, что культурные факторы ни сами по себе, ни в сочетании с экономическими и политическими не оказывают существенного влияния на возникновение и исторические преобразования общественных формаций. Изучению культуры даже в таком сильно усеченном виде не уделялось специального внимания, и авторы ограничивались самыми общими высказываниями. Сравнительно недавно эта позиция наиболее полно проявилась в работах Э. Валлерстайна, посвященных мировым системам и глобальной экономике. Начиная с возрождения в 1970-х гг. и до сих пор в исторической и политической социологии преобладают макроструктурные модели социальных изменений в рамках национальных государств как целостных систем. И только на уровне их крупномасштабных составляющих — социальных классов — осуществляется анализ институциональных условий (мест), где эти «социальные субъек ты» осуществляли характерные для них виды деятельности, обретали идентичность и культурные значения своего образа жизни. Содержание же подобных явлений не было предметом специального внимания. Соответственно в этих рамках вплоть до недавнего времени не было серьезных попыток теоретического анализа места и действия культурных факторов в контексте историко-политических процессов. Вплоть до начала 1980-х гг. здесь преобладал так называемый «сильный» макроструктурализм. Однако к этому времени шире была представлена его менее радикальная версия. Она уже не была редукционистской, поскольку культура наделялась причинной силой, хотя и в меньшей степени, чем политико-экономические структуры. В то же время за редким исключением определение культуры и ее составляющих отсутствует и здесь, и соответствующие явления не становятся объектом исследования ни сами по себе, ни в сочетании с другими, более сильными причинными факторами. С 1990-х гг. некоторые из исторических социологов начинают придавать культурному измерению такую же, а порой и большую значимость, чем структурному. В настоящее время обе позиции сосуществуют, и представители каждой определяет культуру по-разному. Сторонники «структурной» ориентации трактуют ее как нечто фиксированное и упорядоченное; в рамках «культурного» направления она рассматривается в ее недетерминированных, подвижных и неоднозначных проявлениях. В литературе они присутствовали в течение десятилетий, однако последняя совершенно очевидно стала пользоваться большей популярностью у молодых исторических социологов 1990-х гг., чем это было в 1970-х гг. Культурно ориентированных исторических социологов, таких как В. Зелизер, Э. Смит, Л. Гринфилд и др., интересуют в первую очередь культурные изменения. В конкретных историко-социальных контекстах они рассматривают, как культурные факторы (ценности, националистические идеи, гражданская идентичность и т. п.) в сопряжении или независимо от социально-структурных вносят изменения в отношения между социальными классами, этническими группами или внутри них в рамках национальных государств. Эта ориентация контрастирует с более ранними подходами к культуре. Там культурные ценности априорно связывались с определенными типами социальных структур. А свойственное историкам «подробное описание» в духе К. Гиртца носили статичный характер и были недостаточно чувствительными к социальным разногласиям и конфликтам. Национальное государство как объект исследования. В течение всего периода существования социологии национальное государство рассматривалось как основная политическая и социетальная единица, и в этих терминах представлялись все члены общества. Соответственно предполагалось, что для социетальной интеграции необходима общая культура. Культурные различия в рамках социальной стратификации стали предметом внимания в значительной степени благодаря работам французского теоретика П. Бурдье. Он приписывает культуре основную роль в поддержании неравенства в обществе. В силу различий социального происхождения представители существующих в обществе слоев и групп осваивают и научаются использовать разные культурные коды. Одни из них влияют на возможности поддерживать или менять социальные позиции больше, а другие меньше. Внутри государств влияние центров на периферии сильнее, чем в обратном направлении. В то же время внимание к современным процессам позволило обнаружить, что элементы различных культур в мировом масштабе распространяются внутрь, за пределы, вокруг и через государственные границы23. Соответственно стала очевидной недостаточность представления о базовом характере национального государства как носителя единой культуры, но и использования самого понятия только в интегративном смысле. Культурные события и явления могут быть как интегративными, так и дезинтегративными. Они могут собирать законопослушных граждан под единый политический режим и общие символы, но они могут быть и фокусами для разделения, споров и конфликтов. «Своей политикой национальные государства не столько добиваются культурного единства, сколько авторитетно устанавливают основу для переговоров относительно объединений и разделений»24. Идеология как объект исследования. Основная тема изучения в рамках исторической и политической социологии, связанная с культурой, — выявление того, как господствующий класс внедряет определенное мировоззрение в массовое сознание в формах идеологии либо гегемонии. Возникают также вопросы, распространяется ли оно на все стороны повседневной жизни, и в каких случаях заменяет здравый смысл. В предыдущий период преобладала тенденция подчеркивать бессилие обычных людей перед лицом таких типов культурного контроля. С появлением более новых теоретических ориентаций начали изучаться стратегии сопротивления по отношению к ним. В этих теоретических рамках культура рассматривается как одно из измерений анализа наряду с экономическим и политическим. Применительно к темам формирования, дезинтеграции национальных государств, а также социальных революций, цен тральных для этого направления, культура сводится к идеологии. Последняя понимается как программная совокупность идей, вписанная в общепринятые культурные рамки, или традиции, (неосознаваемые коды и правила), и распространяемая институционально. Для этого направления характерна историчность в интерпретации действенности идеологии (культуры) в этих процессах. Она вписана в контекст, т. е. специфична с точки зрения места и времени, а также контингентна по отношению к конкретным конфигурациям социальных структур и сетей (М. Манн, Дж. Голдстоун, Э. Холл). Культура и интеграция. М. Шадсон в статье о культуре как интегративном начале в обществе приходит к заключению, что абсолютизация такого представления применительно к национальным государствам проблематично. Хорошо известно, что они постепенно фрагментируются в результате проявлений тенденции к автономии со стороны субкультур и этнических групп. Рассматривая действие культурных факторов как один из нескольких типов интеграции на макроуровне, автор говорит о конкретных механизмах ее объективации, передачи и распределения импульсов к объединению членов общества. Это язык, образование, пресса, радио/ телевидение и даже потребительские товары. Он утверждает, что их активное присутствие в общественной жизни может иметь и интегративные, и дезинтегративные последствия. Соответственно широко распространенное понятие доминирующей культуры как ядра, сохраняющего целостность социальной системы, становится сомнительным в условиях, когда общества все более фрагментируются и глобализуются. К таким же выводам приходят и другие. Например, Д. Келлнер1 утверждает, что «доминирующие идеологические формации и дискурсы» следует рассматривать как место борьбы и конфликта межу различными социальными группами. Так, гегемонию он определяет как «перемещающийся, составный и открытый феномен, который всегда может быть оспорен и свергнут». Эту точку зрения подтверждают результаты работы британской группы Культурных исследований. При условии, что медиа обычно представляют позицию господствующего класса, они не всегда успешны в ее утверждении. «Субкультуры сопротивления» реагируют на медийную и популярную культуру непредсказуемым образом. А в работе Р. Вагнер-Пасифиси и Б. Шварца показано, как институциональная структура, созданная для интеграции, становится источником конфликтов. Итак, в рамках современной социологии культуры стало очевидным, что сфера культуры не является ни перекрывающей общество, ни в себе завершенной. Социальная интеграция или дез Kellner D. Television and the Crisis of Democracy. Boulder, CO: Westview, 1990. интеграция зависит не от разделяемых символов, но от характера совместной жизни с ее экономическим, социальным, политическим и другими культурными изменениями. Если культурные факторы и имеют своего рода приоритетность в этом отношении, то в том смысле, что обеспечивают общие элементы и ясные границы, с которыми соотносятся значения происходящих событий и отношение к ним. Однако это скорее часть социальной жизни, чем рамки, внутри которых она разворачивается. Все сказанное свидетельствует о том, что в пределах макросо- циологического направления социологии культуры связи между «культурой и социальной структурой» остаются непроясненными. Во многом это обусловлено сохранением традиционного реализма в трактовке темы: представления о том, что культурные события происходят внутри социальной структуры. Переориентация в сторону аналитической позиции позволяет рассматривать социальное и культурное не как онтологическую реальность, но как измерения в изучении совместного существования людей. Тогда каждое событие, происходящее в этом контексте, рассматривается в соотнесении с обоими. Результаты исследований, посвященных выяснению того, как сейчас выглядит мир, свидетельствуют, что такая позиция надежнее, чем структурный детерминизм, тем более что социальная структура сводится только к экономическим и политическим институтам. Микросоциология культуры. В рамках этого направления преобладает теоретическая позиция социального конструктивизма. Она представлена феноменологической социологией П. Бергера и Т. Лукмана, символическим интеракционизмом Г. Блумера, этно- методологией Г. Гарфинкеля, культурной психологией Р. Шведера. Разделяемые ими феноменологические исходные допущения предполагают, что между непосредственными активностью и переживаниями людей, с одной стороны, и их осмыслением и репрезентацией — с другой, не существует прямой связи. Она опосредуется социальными взаимодействиями и коммуникациями. Как отмечает Р. Шведер25, «теории социального конструктивизма... утверждают, что люди категоризируют мир так, как они это делают, поскольку участвуют в социальных практиках, институтах и других формах символического действия... которые предопределяют или некоторым образом акцентуируют эти категории». Даже такие кажущиеся самоочевидными обыденные представления, как личностная идентичность, оформляются социокультурным окружением (К. Гиртц, М. Дуглас). В рамках этого теоретического направления ключевой компонентой культуры считается обыденное понимание.
Это неод нократно подчеркивали К. Гиртц, М. Дуглас, К. А. Лутц. Как отмечает М. Дуглас1, «что бы ни воспринималось, должно пройти через перцептуальный контроль», его механизмы культурны по своему происхождению. В рамках социологии знания Бергера и Лукмана центральным становится вопрос о том, каково обыденное знание о «реальности», используемое людьми в своей повседневной жизни. Этнометодологи фокусируются на том, как с его помощью можно придать смысл социальному миру. Как отмечает Херитедж2, их основной интерес заключается в изучении того, как «социальные акторы познают и обычно знают, что они делают, и обстоятельства, при которых они делают это». Для антрополога Д. Шнейдера именно такие понимания (understandings) и составляют культуру3: «Культура— это совокупность определений, предпосылок, утверждений, постулатов, презумпций, пропозиций и перцепций, относящихся к природе универсума, и места [личности] в нем». Определение Шнейдера противопоставляет культуру нормам: «Если нормы говорят актору, как исполнять сцену, то культура говорит ему, как сцена поставлена и что она означает»26. Итак, основное внимание уделяется социальным практикам, институтам и интеракциям, которые порождают обыденное знание. Однако в контексте исследований не уделяется должного внимания вопросу о том, каким образом обыденное знание постоянно оформляет и ограничивает поведение индивидов. Иными словами, остается неясным, каковы социальные последствия его конкретного использования. Социальное взаимодействие. В 1970—1980-х гг. социологи начали пересматривать концепции индивидуального поведения. В рамках «классической» модели социализации индивид представлялся как пассивный реципиент культурных влияний, которые предопределяли структуру и содержание его образа жизни. При этом культура, как и в случае макросоциологии, считалась единой системой, интегративным ядром общества. Соответственно каждый, чтобы стать его членом, должен с необходимостью осваивать разделяемые представления. В 1986 г. Э. Свидлер предложила пересмотреть отношение к культуре как детерминанте целей, направляющих активность людей. Это, скорее, орудие, инструмент («tool 1 Douglas М. Introduction to grid/group analysis // M. Douglas (ed,). Essays in the Sociology of Perception. L.: Routledge, 1982. P. 1 - 8. P. 1. 2 Heritage J. Garfinkel and Ethnomethodology. Cambridge, UK: Polity Press, 1984. P. 76. 3 Schneider D. Notes toward a theory of culture // K, Basso and H. Selby (eds.). Meaning in Anthropology. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1976. P. 202 — 203. kit»), которые в форме «символов, историй, ритуалов, взглядов» предоставляют им широкие возможности выбора и использования в решении жизненных проблем и организации собственной активности во времени. Люди — не пассивные «культурные марионетки»; они активные, часто умелые пользователи элементов культуры. Они могут разделять одни и те же ценности, но это не означает одинаковости поведения из-за вариаций в способности воплощать определенные ценности в действие. Однако не только индивиды по-разному используют общие компоненты культуры при формулировании того, что Свидлер называет «стратегиями действия». Она подчеркивает, что сама культура не является единой системой, которая направляет действие в предсказуемом направлении, поскольку содержит разные, часто конфликтующие элементы, что согласуется с мировоззрением постмодернизма. Переформулируя отношения между культурным контекстом и действием, Свидлер опиралась на идеи частично французского социолога П. Бурдье, частично американского антрополога К. Гиртца, хотя ее позиция менее детерминистская, чем у них. Здесь, скорее, обнаруживается близость к британским и американским социологам, занимающимся медиа-культурой, которые подчеркивают ее неоднозначность и полисемичность, а также способность аудитории нейтрализовать и переопределять ее мессаджи. В то же время продолжаются исследования способов, которыми культурные факторы скорее ограничивают, чем стимулируют поведение. На основе конструктивистских и этнометодологических социологических теорий, а также работ антропологов (К. Гиртц, М. Дуглас) С. Дернэ пытается примирить «идею культурных ограничений с признанием того, что индивиды часто нарушают культурные нормы». Вместо того чтобы искать ответа на вопрос, как конструируется социальная реальность, он выясняет, как существующие здесь неотчетливые представления о приемлемом поведении влияют на его реализацию. Он утверждает, что индивиды склонны подчиняться, если, прогнозируя социальные последствия своей активности, понимают, что будут нарушены ее обыденные культурные основания. Однако он подчеркивает, что спектр фактического поведения значительно шире того, что культурно индексировано. В рамках этого направления, как свидетельствуют исследования Э. Свидлер, С. Дернэ, М. Бушмана, в принципе считается, что культура обеспечивает общую структуру значений, которую индивиды используют, чтобы построить решения жизненных проблем. Когда не существует общепринятых стандартных моделей образа жизни, предписывающих предсказуемые пути от образования к работе и браку, перед индивидами одной и той же демографической когорты открываются широкие возможности выбора. Соответственно укрепляется вера в способность направлять собственную жизнь. Это также ведет к конструированию многомерных идентичностей, различные элементы которых актуализуются в разных ситуациях. При таких обстоятельствах спектр приемлемых проявлений поведения существенно расширяется. В связи с этим в рамках социологи культуры активизировался интерес к рациональным моделям выбора социального поведения. Здесь оно интерпретируется в терминах вознаграждений и затрат. Но и прежде было очевидно, что такого рода формальные теории оставляют в стороне возможности вариаций и культурной неоднозначности принимаемых решений. Как отмечает Р. Мюнх, теория рационального выбора не может реконструировать «отношения культурных значений», поскольку ее видение культуры как «переменной в дедуктивно-номологическом объяснении» неадекватно27. Обыденные побуждения к действию. Как следует из сказанного выше, культурные рамки, обусловливающие побуждения индивидов к действиям, предполагают, что у них есть обыденные представления о соответствующих контекстах. При всей своей действенности они по большей части остаются неотрефлексированными. Бергер и Лукман утверждают, что обычно люди не заботятся том, что для них «реально» и что они «знают», пока не сталкиваются с какой-то проблемой. Они принимают свои «реальность» и «знание» как данное. Это так называемый здравый смысл, который Свидлер28 определяет как набор культурных допущений, принимаемых настолько неосознаваемо, что они кажутся «естественной, прозрачной, неоспоримой структурной частью мира». Обусловленные ими стимулы к активности — своей и чужой — обычно настолько привычны и внерациональны, что не высказываются и не оспариваются. Эту точку зрения неоднократно выражали К. Гиртц, М. Дуглас, П. Бурдье, Дж. Херитедж, Р. Белла как альтернативу доминирующей в рамках социологии концепции рационального действия. Фактические побуждения индивидуальных действий можно свести к двум универсальным категориям — индивидуальные желания и групповые давления, — которые считаются первичными и, согласно антропологу П. Хиласу, отражают универсалии человеческого опыта. Однако представления индивидов о том, что определяет их действия в разных стандартных ситуациях, неоднозначны. Их описания чаще всего не соответствуют фактическому положению дел и различаются в зависимости от используемых культурных кодов. Обычно принято считать, что даже если каждая из на званных фундаментальных оппозиций осознается и репрезентируется адекватно, в рамках определенной ситуации могут присутствовать и конкурировать обе. Более того, если одно из пониманий стимула действия доминирует в группе, другие, конфликтующие, всегда сосуществуют в окружении (К. Аутц, Дж. Хьюит, С. Дерне). Для сторонников этого направления в социологии культуры важным предметом изучения становятся процессы, благодаря которым одни представления о побуждениях к действию и их репрезентации оказываются «доминирующими» и имеют привилегии по отношению к другим. Стратегии действия и культурные ограничения. Социальные рамки, детерминирующие побуждения индивидов к активности, ограничивают тот спектр действий, даже индивидуальный, который они могли бы использовать, чтобы избежать внешнего давления и оставаться в зоне социально приемлемого выбора. В этом контексте Свидлер предлагает концепцию «стратегий действия» — «устойчивых способов упорядочения действия во времени» — и утверждает, что их изучение первостепенно для понимания «причинного действия культуры» в проблемных ситуациях29. Это ее критический ответ на волюнтаристскую составляющую теории социального действия. Она возражает против принятого в социологии «чрезмерного акцентирования „единичного акта", представления о том, что люди выбирают каждое отдельное действие в каждый момент времени в соответствии с собственными интересами и ценностями»30. Скорее, утверждает она, любое из них с необходимостью интегрировано в более широкие ансамбли, такие, например, как рутинные паттерны активности, которые настолько распространены и привычны, что индивиды не нуждаются в стратегиях, чтобы реализовать их. Большую часть времени использующие их индивиды принимают как данное уместность и наполненность значением своих действий. Они не рефлектируют и не выбирают, но просто действуют. Стратегии действия — это общий способ, который люди используют, преследуя различные, но конкретные цели. Они нужны только при столкновениях с жизненно важными проблемами или с новыми ситуациями. В этом случае конкретная цель действия оказывается обычно новой для индивида, но избираемая им стратегия часто не нова. В рамках культуры всегда есть соответствующие образцы, зафиксированные в поведении других или в артефактах, к которым можно осознанно обратиться и выбрать для собственной реализации. Стратегии действия обычно используются, чтобы пре- зентировать или фреймировать действия таким образом, чтобы они были понятны и не угрожали другим. Как отмечал Гоффман, инди виды ограничивают себя, чтобы поддерживать собственный образ в глазах других в качестве социально приемлемого. Поскольку рамки побуждений к действию представляют собой разделяемый на уровне здравого смысла стандарт доминирующих групп, утверждает он, те, чьи действия кажутся не соответствующими ему, вызывают недоверие: считается, что они отклоняются от общепринятых правил. Таким образом, социологи культуры, разделяющие такую позицию, максимально близко подошли к объяснению механизмов влияния культурных факторов на структурирование совместной активности людей. Теоретически обосновано, что и в рутинных, и в проблемных ситуациях люди пользуются средствами, которые уже существуют в культуре. Представления об их активности отличаются от широко распространенной концепции социального действия. Его чрезмерная рационализация смягчается указанием на нерефлексивность привычных форм активности в рутинных ситуациях. Его волюнтаристской трактовке противопоставляется представление о наличии в культуре обобщенных схем поведения в проблемных ситуациях. В то же время можно говорить о том, что теоретическое осмысление представленной здесь предметной области далеко от завершения. Нерешенными остаются две существенные проблемы. Во-первых, не построено социальное и культурное пространство, в пределах которого можно было бы локализовать рутинные практики и выбор определения и решения проблемных ситуаций. Во-вторых, позиция, несмотря на заявления о ее интерактивном характере, остается индивидоцентричной. Процессы социального взаимодействия и коммуникации, где предположительно осуществляется работа изучаемых механизмов, как предметная область не представлена и их формы не выделены
<< | >>
Источник: Орлова Э.А.. Социология культуры: Учебное пособие для вузов. — М.: Академический Проект; Киров: Константа. — 575 с.. 2012

Еще по теме Объекты изучения в рамках социологии культуры: связи между социальным и культурным уровнями:

  1. О СОХРАНЕНИИ ОБЪЕКТОВ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ (ПАМЯТНИКОВ ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЫ) П. В. Дыбина
  2. Объяснительный принцип: социальная обусловленность культуры и культурная обусловленность социальной структуры
  3. Г. Спенсер Об изучении социологии Глава IV. Трудности социальной науки
  4. НОВАЯ СИСТЕМА ПРИРОДЫ И ОБЩЕНИЯ МЕЖДУ СУБСТАНЦИЯМИ, А ТАКЖЕ О СВЯЗИ, СУЩЕСТВУЮЩЕЙ МЕЖДУ ДУШОЮ И ТЕЛОМ 1.
  5. I Глава 2. Современные теоретические ориентации в рамках социологии MiMjpy
  6. 4.2.2. Социолог в роли социального инженера. Социальные проблемы, решаемые социологами
  7. СВЯЗИ МЕЖДУ ЮЖНОСИБИРСКИМИ И КИТАЙСКИМИ ПЛЕМЕНАМИ
  8. ТАЙНЫЕ СВЯЗИ МЕЖДУ ПЕТРОГРАДОМ И БЕРЛИНОМ
  9. ГЕОГРАФИЯ ГОРОДОВ И СВЯЗИ МЕЖДУ НИМИ
  10. 14. Связи между Албанской и Русской Православными Церквами
  11. Элементы феноменологического уровня объекта психодиагностики непсихологической и психологической природы
  12. 21.3. МАКРОЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАВНОВЕСИЕ МЕЖДУ РЕАЛЬНЫМ ОБЪЕМОМ ПРОИЗВОДСТВА И УРОВНЕМ ЦЕН
  13. Направления исследований и отдельные работы в рамках современной немецкой социологии архитектуры. Современные авторы
  14. СТАТЬИ ПО СОЦИОЛОГИИ КУЛЬТУРЫ СОЦИОЛОГИЯ ПАЛАЧА
  15. 6.1. Специфика социокультурного подхода к изучению гражданского общества: уровни анализа, теоретические предпосылки и принципы
  16. Социология против культурного понимания
  17. ОТНОШЕНИЕ МЕЖДУ СУБЪЕКТОМ И ОБЪЕКТОМ