Предание забвению или сохранение в памяти?


Рутинизация и институционализация
По мере того как ощущение, что Холокост был уникальным событием в истории человечества, закреплялось, а нравственные выводы из него парадоксальным образом приобретали обобщенный характер, память о трагической драме травмы стала все в большей степени закрепляться (memorialization).
Специальным исследовательским центрам платили за то, чтобы они расследовали ее мельчайшие подробности и организовывали дебаты о возможности более широкого их использования. Этому явлению посвящались курсы в высших учебных заведениях, и его имя давали всему, от университетских кафедр до улиц и парков. Чтобы почтить жертв трагедии, строились памятники. Крупнейшие городские центры в Соединенных Штатах Америки, как и многие города вне США, возводили очень дорогие и очень просторные музеи, чтобы навечно закрепить нравственные уроки Холокоста. Американские военные власти выдавали указания по проведению «Дней памяти», а в круглом зале Капитолия ежегодно проводились памятные церемонии.
Из-за дилеммы уникальности все эти процессы обобщения носили противоречивый характер; для многих наблюдателей они означали, что Холокост превращается в средство и в предмет потребления, что его нравственная и эмоциональная составляющие вытесняются специалистами по извлечению
прибыли, с одной стороны, и специалистами, для которых Холокост есть исключительно предмет профессионального знания, с другой стороны. Действительно, за последние годы набрала силу мысль о том, что особая притягательность первоначальной драмы травмы прискорбным, но предсказуемым образом уничтожается превращением в обыденность, рутинизацией в духе Вебера".
Процесс извлечения нравственных уроков, который описывался на предшествующих страницах, не обязательно исключает возможность того, что превращение какой-либо драмы травмы в средство произойдет после ее создания и после того, как ее нравственные уроки прошли фазы экстериоризации и интериоризации. Например, в истории Америки ослабилось воздействие даже самых сакральных из основообразующих национальных травм, Войны за независимость и Гражданской войны, в качестве объектов общей эмоциональной реакции и коллективной памяти, а связанные с ними драмы также превратились в предмет потребления. Тем не менее выводы из представленных здесь положений позволяют утверждать, что такого рода превращение в обыденность, даже когда оно обретает денежное и товарное выражение, не обязательно указывает на утрату событием смысла. Метафорическое соединение смещает символическую значимость и внимание зрителей от первоначальной травмы к травмам, которые происходят позднее, через последовательность построенных на аналогии связей. Но из-за этого не происходит неизбежного стирания или перестановки смыслов, связанных с той травмой, которая занимала первое место в ассоциативной цепочке. Попытки конкретизировать культурные смыслы травмы в виде памятников тоже не имеют таких последствий. И Война за независимость, и Гражданская война остаются источниками торжествующего и трагического нарратива как в области массовой, так и в области высокой культуры. Лишь изредка, и весьма противоречивым образом, эти драмы травмы подвергаются какому-либо комическому оформлению, которое искажает их все еще сакральное положение в коллективной идентичности американцев. Как уже упоминалось ранее, не превращение в предмет потребления, а «комедизация» (“comedization”) - смена культурного оформления, а не смена экономического статуса - указывает на превращение травмы в банальность и предание ее забвению.

Мемориалы и музеи: закрепление коллективного чувства
Необходима трактовка рутинизации не столько в духе Вебера, сколько в духе Дюркгейма[119]. В мо
мент появления сакральное-добро и сакральное- зло находятся в размягченном и текучем состоянии. Объективация может выявить более жесткие воплощения созданных ими ценностей и даже подразумеваемых ими переживаний. В настоящий период набирающий мощь импульс увековечить Холокост указывает на усиливающуюся институционализацию его нравственных уроков и на продолжающееся сохранение в памяти людей его драматических событий, а не на превращение этих уроков и событий в обыденность и не на предание их забвению. Когда после многих лет споров парламент Германии одобрил план по возведению огромного мемориала в виде двух тысяч каменных колонн в память о жертвах Холокоста в самом центре Берлина, ведущий политический деятель объявил: «Мы строим этот памятник не только для евреев. Мы строим его для себя. Он поможет нам повернуться к одной из глав в нашей истории» (Cohen, 1999: 3).
Музеи истории Холокоста, которые появляются по всему западному миру, спроектированы таким образом, чтобы не отдалять зрителя от экспоната в сухой, оторванной от корней манере или по принципу «чистых фактов». Наоборот, как отметил один из недавних исследователей этого явления, «музеи истории Холокоста отдают предпочтение стратегиям, рассчитанным на то, чтобы вызвать сильные эмоции и особенно сильно погрузить посетителя в прошлое» (Baer, текст не опубликован)[120]. Информационный буклет Музея терпимости имени Шимона Визенталя в JIoc-

Анджелесе, где находится самая большая посвященная Холокосту экспозиция на западном побережье США, рекламирует заведение как «музей высоких технологий с упором на практический, данный в опыте подход, который помещает... темы своих экспозиций в центр внимания с помощью интерактивных экспонатов» (Baer, текст не опубликован).
С самого своего открытия в 1979 году Мемориальный музей Холокоста в Вашингтоне, округ Колумбия, был метонимически связан с преисполненным символизмом зла. Согласно официальному Отчету, предоставленному президенту Джимми Картеру Президентской комиссией по Холокосту, цель создания музея заключалась в том, чтобы «защищать от будущего зла» (цит. по: Linenthal, 1995: 37). Задача состояла в том, чтобы построить здание, посредством которого посетители смогут сами пережить изначальную трагедию, найти «средство», как однажды выразились некоторые из ключевых представителей администрации, «передать одновременно драматическим и отрезвляющим образом чудовищность человеческой трагедии, разыгравшейся в лагерях смерти» (цит. по: Linenthal, 1995: 212)[121]. Другими словами, постройка музея понималась не как превращение трагедии в средство или предмет потребления, а как важный способ усилить психологическое соотнесение с участниками событий и увеличить символическое расширение. Как рассказывал этнограф, фиксировавший пятнадцатилетний процесс проектирования и постройки му
зея, проектная группа настаивала на том, что внутреннее оформление музея должно настолько «цеплять за живое», чтобы, как выразился этнограф, посетители музея «не получили никакого облегчения от этой истории».
«Важную роль играли ощущение и ритм пространства и создание настроения. [Дизайнеры] выделили разные свойства пространства, помогавшие передать историю: например, творчески воссозданное пространство на третьем этаже, где, когда посетители попадают в мир лагерей смерти, оно становится тесным и скудным, пронизанным ощущением густого мрака. В самом деле, стены там остались неокрашенными, трубы ничем не были закрыты, и, за исключением пожарных выходов и замаскированных лифтов на четвертом и третьем этажах для тех, кому по той или иной причине нужно было уйти, оттуда не было выхода» (цит. по: Linenthal, 1995: 169).
По словам ведущего проектировщика музея, «целью выставки было совершить с посетителем путешествие. ... Мы понимали, что, если бы мы проследовали за теми людьми в условиях всего того давления, когда они переходили от своей обычной жизни к жизни в гетто, из гетто в поезда, из поездов в лагеря, затем по отсекам лагеря и наконец к своему концу... Если бы посетители могли совершить такое же путешествие, они поняли бы эту историю, потому что прожили бы ее» (цит. по: Linenthal, 1995: 174)[122].
Драматическая инсценировка трагического путешествия во многих отношениях была вполне бук
вальной, а это благоприятствует соотнесению себя с персонажами. Посетителю выдается паспорт с фотографией/удостоверение личности некой жертвы Холокоста, а постоянная экспозиция музея разделена на отсеки по хронологическому принципу. Четвертый этаж - это «Преследование: 1933-39», третий этаж - это «Холокост: 1940-44», а второй - «Свидетельство: 1945». В конце осмотра каждого этажа посетителей просят провести паспорта через специальное устройство, чтобы узнать, что происходило с их «альтер эго» - персонажами, чьи данные представлены на удостоверении, - в течение этой конкретной фазы трагедии Холокоста. К тому моменту, когда посетители обойдут всю выставку, они будут знать, выжил ли человек, с которым они символически соотнесли себя, в этом ужасе или погиб (Linenthal, 1995: 169).
Процесс соотнесения себя с персонажами трагедии усиливается с помощью драматического олицетворения. Главное, по словам директора проекта, заключалось в том, чтобы соединить посетителей музея с «реальными лицами реальных людей» (Linenthal, 1995: 181)[123].
«Сила воздействия лиц жертв Холокоста, представленных на выставке, потрясает. ... Польские школьные учителя за секунды до казни смотрят на посетителей, охваченные мукой, угрюмой злостью и отчаянием. ... Двое братьев, одинаково одетые в подобранные друг к другу пальто и шапки, с печатью страха на лицах, пристально смотрят в камеру, в глаза посетителям. ... Их Лица... нападают на посетителей, бросают им вызов, обвиняют

их и повергают в глубокую печаль на протяжении всей выставки» (174)[124].
На каждом этапе решения дизайнеров о драматизации принимались с постоянной мыслью о нарративе трагедии. Оформители экспонатов тщательно избегали показывать «пассивное сопротивление» узников лагерей из-за опасения, что это спровоцирует прогрессивный нарратив героизма и романтики. Как отметил историк, имевший отношение к таким решениям, опасение заключалось в том, что такие выставки внесут вклад в «эпический» нарратив Холокоста, в котором теме сопротивления будет уделено «равное время» с нарративом разрушения (Linenthal, 1995: 192). Однако такую мрачную драматизацию нельзя было свести к простому набору вульгарно изображенных ужасов, потому что это разрушило бы процесс соотнесения себя с персонажами, от которого зависело доведение до посетителей трагических уроков Холокоста.
«Проектной группе предстояло принять нелегкое решение относительно того, как представить произошедший ужас. Какой смысл прикладывать столько усилий для того, чтобы создать выставку настолько ужасную, что люди не будут ее посещать? Они волновались по поводу передаваемых из уст в уста оценок после открытия выставки и боялись, что первые посетители скажут членам своей семьи и друзьям: “Не ходите туда, это слишком ужасно”. ... Миссия музея заключалась в том, чтобы рассказать людям о Холокосте и вызвать и изменить понимание ими гражданского долга; однако ... публика должна была хотеть приходить туда» (198).

Кажется очевидным, что такие попытки увековечивания имеют целью создать структуры, которые инсценируют трагедию Холокоста и дают современникам, в данный момент столь далеким от первоначального места действия, возможность мощного переживания этой трагедии.
В этих попытках олицетворение остается неизмеримо важным драматургическим средством и продолжает обеспечивать возможность соотнесения себя с персонажами, которая имеет ключевое значение для проекта универсализации. В каждом музее истории Холокоста участь евреев служит метафорическим мостиком к обращению с другими этническими, религиозными и расовыми меньшинствами[125]. Цель подчеркнуто заключается не в том, чтобы «продвигать» Холокост как важное событие, произошедшее в более ранний исторический период, а в том, чтобы вносить вклад в возможность существования плюрализма и справедливости в сегодняшнем мире.
От освободителей к пережившим Холокост: показания свидетелей
Превращение харизмы в рутину, несомненно, есть неизбежный факт социальной жизни, а увеко

вечивание есть наиболее предпочтительный способ осознать, что оно может институционализировать, а не только подрывать, изменчивые коллективные чувства, прежде существовавшие в текучем виде. Важно также не рассматривать последствия таких процессов в натуралистическом, вне-культурном ключе. Закрепляется не «смысл», а отдельные смыслы. Если говорить об увековечивании и рути- низации Холокоста, то увековечиванию за последние десять лет подвергается объективация нарратива трагедии, а не нарратива прогресса.
Появившиеся после 1945 года мемориалы, посвященные Второй мировой войне, были и остаются связанными с идеями героизма и освобождения. В центре их внимания - американские солдаты и жертвы, которым они помогали. Если бы Холокост продолжал быть объектом нарратива в прогрессивном контексте войны против нацизма, то он, несомненно, был бы увековечен точно таким же образом. Конечно, как раз последствием прогрессивного нарратива стало то, что Холокост стал менее заметным и важным, и в результате до тех пор, пока репрезентация современной истории оставалась в русле прогрессивного движения, предпринималось мало попыток увековечить Холокост. Именно по этой причине те немногочисленные попытки, которые все-таки были предприняты, весьма показательны. В Либерти-Стейт-Парк в Нью-Джерси на видимом расстоянии от воплощающей национальную гордость и патриотизм Статуи Свободы расположена статуя под названием «Освобождение». Металлическая скульптура изображает двух людей. Более крупная фигура имеющего торжественный вид американского солдата
решительно шагает вперед, опустив глаза. На руках у него человек поменьше, жертва концентрационного лагеря, чья высохшая грудная клетка, изношенная до лохмотьев тюремная роба, вытянутые руки и безучастно смотрящие в пространство глаза символизируют его беспомощность (Young, 1993: 320-32). Памятник, заказ на который исходил не только от штата Нью-Джерси, но и от коалиции Американского легиона и других организаций ветеранов, был торжественно открыт только в 1985 году. В ходе церемонии губернатор штата выступил с речью, целью которой было вновь соединить прогрессивный нарратив, воплощением которого все еще оставалась «последняя правильная война», с приобретающим все большую значимость нарративом Холокоста, символическая и нравственная важность которого к тому моменту уже начала существенно его превосходить. Оборонительный и патриотический тон речи говорит о том, что с помощью такого символического соединения губернатор стремился противостоять скептическому отношению к положению Америки в мире, противостоять тому самому критическому отношению, которое способствовало осмыслению Холокоста как нарратива трагедии.
«Для меня этот памятник - подтверждение моего американского наследия. Он вызывает во мне чувство глубокой гордости за мои американские ценности. Памятник говорит о том, что мы как народ поддерживаем свободу. Мы, американцы, не угнетатели, и мы, американцы, не вступаем в военные конфликты в завоевательных целях. Наша роль в мире - сохранять и продвигать нечто весьма и весьма ценное, а именно таковой мы считаем сво
бодную демократию. Сегодня мы вспоминаем тех, кто отдал свою жизнь за свободу» (321).
Памятник «Освобождение» и закрепившиеся в нем узконаправленные и прогрессивные чувства оказались максимально далеки от процессов увековечивания, которые оформились в последующие годы. Под воздействием переосмысления массового истребления евреев в трагическом ключе новые мемориалы часто проводят неявные аналогии между действиями и убеждениями американцев и действиями и убеждениями преступников, а роль армии США в освобождении лагерей играет лишь небольшую роль, если вообще ее играет. В этом универсализированном контексте внимание сосредоточено на общих причинах этого трагического события, причинах с позиции мировой истории, и на его моральных последствиях, а также на том, чтобы создать символическое расширение, предоставив современникам возможность пережить эмоциональное соотнесение со страданиями жертв.
Именно в контексте такого превращения появился новый жанр, в котором о Холокосте стали писать и в котором его стали увековечивать. В этом жанре основное внимание уделяется новому типу исторического свидетельства, непосредственным «показаниям свидетелей», и новому типу исторического актора, «пережившему Холокост». Пережившие Холокост, которых определяют как людей, переживших опыт лагерей, обеспечивают осязаемую связь с трагическим событием. Когда их социальная и личная роль определилась, они начали писать книги, выступать с обращениями к местным общинам и ко всей стране и записывать свои воспоминания об опыте лагерей на кассеты и видео.

Эти показания свидетелей стали сакрализованны- ми хранилищами ключевого трагического опыта, со всеми вытекающими из их страданий нравственными выводами. Эти свидетельства стали объектом двух щедро профинансированных проектов по их записыванию. Один из проектов, организованный видеоархивом Холокоста Йельского университета, стартовал уже в 1981 году. Другой проект, Фонд визуальной истории «Пережившие Шоа», был организован режиссером Стивеном Спилбергом в 1994 году на волне эффекта, произведенного на весь мир его фильмом «Список Шиндлера».
Хотя проекты приобрели известность, а новый образ пережившего Холокост стал знаменитым, важно понимать, что этот новый жанр увековечивания подвергал перестановке риторику освобождения, которая имела основополагающее значение для предыдущего, прогрессивного, нарратива. Новый тип увековечивания создал не героев, а антигероев. В сущности, те, кто создал и сформировал этот новый жанр, настроены весьма критично в отношении того, что они видят как «ревизионистский стиль, прокравшийся в исследования Холокоста после освобождения лагерей». Они описывают этот стиль как «естественный, но идущий в неверном направлении порыв романтизировать факт того, что участник событий остался жив, и интерпретировать мучительное перенесение страданий как форму вызова или сопротивления» (Langer, 2000: xiv). Заявляя, что свидетельские показания переживших Холокост раскрывают трагедию, а не триумф, авторы утверждают, что эти показания требуют отказаться от любого их истолкования в прогрессивном ключе.

«Никто не говорит о том, что выживание произошло за счет мужества или смелости. Нам трудно принять такие оценки. Мы хотим верить в такую вселенную, где вознаграждаются хорошие личности и примерное поведение. Мы хотим верить в то, что дух человечности обладает силой преодолевать несчастья. Трудно жить с мыслью, что природа человека может не быть ни благородной, ни героической и что в чрезвычайных обстоятельствах мы тоже можем стать жестокими, эгоистичными, “слишком бесчеловечными”» (Greene amp; Kumar, 2000: xxv-xxvi).
В ответ на героическую, прогрессивную трактовку некоторые из комментаторов заходят настолько далеко, что настаивают на изначально заложенной в Холокосте «бессмысленности», заявляя, что показания свидетелей обнаруживают «страдание, которое нельзя ни компенсировать, ни искупить» (Langer, 2000: xv). Однако кажется очевидным, что сама попытка создать свод показаний выживших свидетелей - это попытка поддержать жизненную силу переживания посредством придания ему вещественной формы, а следовательно, посредством обезличивания этого переживания. В таком качестве данная попытка помогает поддерживать трагическую драму травмы, что создает возможности искупления вины через страдание для все более широкой аудитории. Это происходит за счет того, что драма подразумевает выживание не нескольких разъединенных и отдельных жертв, а человечества как такового.
«Сила свидетельских показаний в том, что они практически не нуждаются в комментариях, по
тому что свидетели - сами эксперты, и они рассказывают свои собственные истории своими собственными словами. Преступники старательно пытались заставить своих жертв замолчать, отобрав у них имя, дом, семью, друзей, имущество и жизнь. Они намеревались отобрать у своих жертв какое бы то ни было чувство принадлежности к человеческому роду, стереть их индивидуальность и выкрасть без остатка их собственный голос. Показания свидетелей восстанавливают индивидуальность выживших жертв - и в некоторых случаях индивидуальность тех, кто был убит, - и демонстрируют силу их голосов» (Greene amp; Kumar, 2000: xxiv).
Те, кто напрямую вовлечен в этот процесс увековечивания, точно таким же образом понимают свою работу. Джеффри Хартман, директор видеоархива Холокоста Йельского университета, рассуждает о новом «нарративе, который возникает из союза свидетеля и интервьюера» (Hartman, 1996: 153), нарративе, основанном на реконструкции человеческого сообщества.
«Сколько бы раз интервьюер ни выслушивал похожие рассказы, они воспринимаются как будто в первый раз. Это возможно благодаря тому, что, хотя факты и известны, хотя историки потрудились - и все еще трудятся - над тем, чтобы восстановить каждую деталь, каждая история оживляется чем-то, что добавляется к историческому знанию: присутствует стремление восстановить или реконструировать реципиента, “эмоциональное сообщество” ... и [таким образом] возродить чувство сострадания» (153-4).
Каким бы «зловещим ни было содержание этих показаний», настаивает Хартман, они представ
ляют собой не «обезличенную историческую подборку», а «самую естественную и гибкую форму человеческого общения - рассказ, и более того, рассказ, который, даже если в нем описывается вселенная смерти, излагается живым человеком, который отвечает на вопросы, вспоминает, думает, плачет, продолжает рассказывать» (Hartman, 1996: 154). Президент Фонда визуальной истории «Пережившие Шоа» Майкл Беренбаум, утверждая, что цель команды Спилберга - «каталогизировать и распространить показания свидетелей по всем отдаленным территориям, где только позволят технические возможности и бюджет, [в]се в образовательных целях», связывает современный нравственный смысл исторических событий с возможностью прямого эмоционального соотнесения себя с их персонажами, которую обеспечивают показания свидетелей: «В классах всего мира встреча переживших Холокост и детей привела к потрясениям, передаче памяти, обсуждению ценностей, предостережению об опасности предубеждений, антисемитизма, расизма и безразличия» (Berenbaum, 1998: ix). 
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013

Еще по теме Предание забвению или сохранение в памяти?:

  1. 74. ВИДЫ ПАМЯТИ ПО. ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТИ ЗАКРЕПЛЕНИЯ И СОХРАНЕНИЯ МАТЕРИАЛА
  2. Святые отцы церкви и Патристика. Писание или Предание
  3. Статья 653. Сохранение арендатором здания или сооружения права пользования земельным участком при его продаже
  4. 22. ВИДЫ И ПРОЦЕССЫ ПАМЯТИ. ТИПЫ, КАЧЕСТВА, ЗАКОНОМЕРНОСТИ ПАМЯТИ
  5. § 5. От живой памяти к памяти души
  6. Преданные забвению
  7. Предав забвению унижения и защищая Россию...
  8. 12.1. Теории и модели памяти в когнитивной психологии 12.1.1. Модели организации процессов памяти в когнитивной психологии
  9. Легенды и предания
  10. Глава 15 Возрождение и сохранение
  11. Преданность организации
  12. ПРЕДАНИЯ, БЫЛИЧКИ И БЫВАЛЬЩИНЫ
  13. Предания о происхождении
  14. О православном Предании
  15. Озабоченность сохранением прошлого
  16. Сохранение органических остатков
  17. ПРЕДАНИЕ И ЦЕРКОВЬ