Представления о политическом устройстве


В конце 1990-х — начале 2000-х годов «обобщенный» уровень представлений о политической системе подвергся существенному илиянию традиционалистских установок. Широкое распространение в обществе получили апелляция к «сильному лидеру», одобрение концентрации власти, предпочтение (не без элементов демонстративности) «порядка» в противовес «демократии».
По данным «старого» ВЦИОМа (ныне — Левада-центр), в 2000 г. 72% опрошенных согласились с утверждением, что «русский человек не может обойтись без властных лидеров, сильной руки, которая бы направляла его действия». Отличительными особенностями традиционалистских представлений о власти стали: слабая дифференциация (образ единого «властного монолита»), отождествление государства с исполнительной властью (вся совокупность властных и «около- нластных» политических институтов понимается как расширенный вариант исполнительной власти (ее филиалы и подразделения), иерархичность (в массовом сознании власти не равновелики и рядоположены, а выстроены по иерархическому принципу).
Новый политический институт «разделения властей» плохо вписывается в комплекс традиционалистских представлений. Поданным «старого» ВЦИОМа, в июле 2000 г. 60% опрошенных выразили убежденность, что «решение проблем, стоящих перед Россией» может обеспечить «сосредоточение всей полноты власти и одних руках». В поддержку «обеспечения независимости всех ветвей власти» для достижения указанной цели высказались 27% опрошенных. Массовые предпочтения в пользу принципа, противоположного «разделению властей», достаточно устойчивы. По данным Левада-центра, в декабре 2006 г. в поддержку «совместной работы (властей. — А.З.), координируемой Президентом», высказались 62%. Уровень поддержки «разделения властей» колебался от 7% среди руководителей до 32% среди работников правоохранительных и силовых структур5. Традиционализация не позволяет массовому сознанию «увидеть», что «разделение власти» необходимо, чтобы обезопасить граждан от государства. «Разделение властей» воспринимается массовым сознанием — в значительной степени в соответствии с традиционалистскими установками — как «разлад во власти». Массовые представления о масштабах властных полномочий также отмечены сильным влиянием традиционализма («власть может все»)6.
Но по более конкретным проблемам, связанным с функционированием системы власти, происходит выход из привычных стереотипов. В этих областях традиционалистские образы «властного монолита» и «всемогущей власти» начинают постепенно размываться. Сокращение полномочий государства в экономике и социальной сфере объективно лишает традиционалистские представления реальной основы. Расширение понимания ограниченных возможностей исполнительной власти создает благоприятные условия для более реалистических оценок функций и роли власти. Начавшееся «отмирание» традиционализма проходит весьма болезненно и порождает постоянные упреки, что «власть ничего не делает». Это привносит в неотрадиционалистское политическое сознание принципиальную неустойчивость: оно создает опасность не только для граждан, но и для государства и правящей группы. По свидетельству Г. Кертмана, «склонность к недифференцированному восприятию власти, связанная ...
с установкой на государственное покровительство, является фактором, стимулирующим критическое отношение к ней»7.
Следы модернизации можно обнаружить и в системе «обобщенных» представлений о власти. Составной частью восприятия власти большей частью общества стала демократическая легитимация, полученная на выборах. Это модифицировало критерии иерархии властных институтов в массовом сознании. В центр общественно одобряемой политической системы ставятся институты, которые формируются через выборы и регулярно обновляются — избираемый президент и избираемая Государственная дума. Место конкретного института во властной иерархии определяется мерой демократической легитимности. По данным Левада-центра, в январе 2004 г. подконтрольность Государственной думы Администрации Президента считали нормальной и необходимой 73%. В свою очередь, подконтрольность правительства нижней палате парламента считают правильным 75%.
В массовом сознании президентская власть воспринимается как обновленный вариант власти царя и генсека. Массовое сознание опознает президентскую власть как ведущую — в полном соответствии с особенностями конституционного устройства после 1993 г. По данным «старого» ВЦИОМа, в 1994 г. нормативные предпочтения в российском обществе распределялись следующим образом: 33% полагали, что «верховная власть в России» должна принадлежать президенту, 11% — что в этой роли должно выступать правительство, а 17% отдавали предпочтение Федеральному собранию. (Самая многочисленная категория не смогла определиться со своими предпочтениями — 37%.) Правда, первоначально ведущая роль президентской власти в системе массовых нормативных предпочтений была неустойчивой. Во второй половине 1990-х годов правительство быстро «догоняло» президента в массовом сознании в качестве претендента на роль «верховной» власти: разрыв между ними сократился с 20 процентных пунктов в 1994 г. до 9 процентных пунктов в 1999 г. В начале 2000-х годов тенденция меняется: в начале октября 2007 г. уже 61 % были убеждены в том, что «иерховная власть в России» должна принадлежать президенту. И пользу исключения возможности существования «верховной иласти» и принципа «разделения властей» высказались только 9%. (Доля затруднившихся с ответом сократилась до 14%)8. Массовые нормативные предпочтения в пользу президентской власти отличаются повышенной устойчивостью и выдерживают испытание фактором высокой личной популярности. По данным Лева- ца-центра, в марте 2008 г. только 10% считали возможным передать управление государством премьер-министру, если эту должность шймет Владимир Путин. Несмотря на то что популярный президент покинет свой пост, абсолютное большинство (67%) подтвердило предпочтение «нынешней системе государственного правления, предусматривающей сильную президентскую власть»9.
Утверждение президентской власти в качестве ведущей происходит в контексте десакрализации власти: «первое лицо» — не «царь» и не «вождь». В массовом восприятии фигуры Президента России вполне современные представления о власти доминируют над традиционными. По данным Фонда «Общественное мнение» (ФОМ), в декабре 2000 г. понятие «президент России» преобладающей частью опрошенных (45%) воспринималось через призму тнимаемой должностной позиции и выполняемых должностных обязанностей. Традиционалистское восприятие фигуры президента было характерно лишь для 8% опрошенных («хозяин», «царь», «бог»). Широко признается, что составной частью должностной позиции президента служит не только власть, но и политическая ответственность. В марте 2001 г. 77% опрошенных считали, что В. Путин несет ответственность за правительство М. Касьянова.
Обязательная часть современных массовых представлений о президентской власти — демократическая легитимация: «первое лицо» получает власть из рук «народа». Причастность «народа» к процедуре наделения первого лица властью выступает как центральная часть представлений о правильном политическом порядке (предполагается, что это налагает определенные обязательства перед «народом»). Это обстоятельство наглядно проявилось в ситуации, когда искушение традиционализмом было особенно велико, а именно на примере оценок желаемого политического будущего популярного президента В. Путина (вне зависимости от конкретных механизмов формирования этой популярности). По данным Левада-центра, массовое сознание в наибольшей степени отторгало два варианта — пожизненное президентство и выборы президента депутатами парламента. Они были одинаково неприемлемы — первый отвергался почти 80%, второй — 83%. Вплотную примыкало к наиболее неприемлемым для общественного мнения вариантам и назначение В. Путина на пост премьер-министра: против этого выступало 2/3 опрошенных10. Общественное мнение стремится сохранить контроль над постом президента в своих руках. Прямые выборы «первого лица» принадлежат к числу политических ценностей, в отношении которых наблюдается наиболее широкое согласие в обществе.
Сильное влияние политического традиционализма проявляется и в отношении российского общества к парламенту. Значительная часть массового сознания испытывает серьезные сомнения в необходимости существования парламента и воспринимает его как «лишний» институт. Поданным ФОМ, в октябре 2001 г. с предложением о гипотетическом устранении Государственной Думы и передаче ее функций правительству согласилось 40%. Против «упразднения» российского парламента как ненужного высказались 41% опрошенных (еще 20% не смогли сформулировать свою позицию по данному вопросу). Только среди лиц с высшим образованием удельный вес противников упразднения Госдумы существенно превысил долю сторонников11. Удельный вес воспринимающих российский парламент как «лишний институт» достаточно устойчив. По данным Левада-центра, в середине октября 2007 г. с утверждением, что без Государственной Думы вполне можно обойтись и «жизнь страны может быть с тем же успехом организована указами Президента», согласились 37%. Но доля сторонников сохранения Госдумы, возможно, несколько увеличилась — по данным Левада-центра, она составила 48%|2.
В системе массовых представлений российский парламент закрепляется преимущественно как «совещательный» орган, некое «подразделение» единого властного монолита. (Есть свидетельства, что похожим образом воспринимается и региональный парламент13.) По данным Левада-центра, в декабре 2006 г. только 23% были убеждены, что деятельность Государственной Думы, региональных и местных парламентов «должна быть полностью независима от исполнительной власти». В той или иной степени с необходимостью подконтрольности парламентских учреждений исполнительной власти согласились 54% (в пользу полного контроля высказались 22%, частичного - 32%)|4. Несамостоятельная роль парламента проявляется и в том случае, когда речь идет не о формальном контроле, а о желаемых отношениях с «верховной» — и популярной - президентской властью. Поданным ФОМ, летом 2000 г. 43% полагали, что Государственная Дума должна «поддерживать президента во всех его начинаниях», в то время как с противоположной точкой зрения, согласно которой нижняя палата должна «принимать решения независимо от мнения прези- цента», согласились 44%. К началу декабря 2007 г. сторонников по- нитического подчинения Госдумы российскому президенту стало шметно больше: в пользу первой точки зрения высказались 54%, а второй — 32%|5.
При этом появилось определенное понимание необходимости автономии законодательной власти, однако оно не является преобладающим: по данным ФОМ, на долю такого рода «стихийных» гторонников «разделения властей» приходится примерно 26%16. Начавшееся наделение образа власти специализированными функциями и частичной автономией свидетельствует о разложении политического традиционализма. Об этом же говорит тот факт, что место парламента в системе власти определяется мерой его демократической легитимации.
Массовые оценки института выборов отличаются двойственностью. Поданным ФОМ, в октябре 2002 г. в пользу принципиальной необходимости проведения выборов высказались 73%. Противоположную точку зрения поддержали только 14% и еще 13% усомнились в необходимости этого института17. Принятие института выборов определялось сложным комплексом мотивов, включающим как традиционалистские, так и вполне современные: политический ритуал (приблизительно 25%), инструмент народовластия (более 33%), совещательные функции (10%), механизм селекции и ротации кадров во властных структурах (соответственно, 7 и 4%).
Но прагматическая ценность выборов оценивается невысоко. Массовое сознание весьма скептически относится к возможности эффективного влияния на власть при помощи выборов. Выборы пока интерпретируются скорее как особый способ выразить свое мнение, чем как механизм выдвижения своих представителей и систему власти. В результате двух последних избирательных кампаний, проведенных в плебисцитарном ключе (2003—2004 и 2007-2008), интерес к выборам снизился. По данным ФОМ, если четыре-пять лет назад каждый второй утверждал, что «всегда» ходит на выборы, то в конце июня — начале июля 2007 г. эта категория сократилась до 35%. Выросли и доли тех, кто участвует в выборах, по их словам, «редко» (с 21 % в 2002 г. до 24% сегодня) или не участвует «никогда» (с 10 до 14%)18.
С противоречивой оценкой выборов тесно связано отношение к референдуму. Из всех демократических институтов, связанных с волеизъявлением, наибольшей поддержкой пользуются именно референдумы. Поданным Левада-центра, в августе 2006 г. из предложенных вариантов обеспечения личного влияния на жизнь страны референдумы предпочло наибольшее число опрошенных (31%). Доля тех, кто высказался в пользу политических партий и выборов, «свободных» от манипулирования со стороны властей оказалась в два раза меньше (16%)19. При этом массовое сознание наделяет референдумы преимущественно консультативной ролью, в гораздо большей степени, чем выборы20.
Более высокую субъективную ценность референдумов отчасти можно объяснить влиянием политической традиции, которая сказывается и на отношении к выборам: предпочтение оказывать воздействие на власть через «мнение», а не через представителей. В этом случае политическая традиция заявляет о себе двояким образом. С одной стороны — как консервативная сила, санкционирующая выбор более прямых (элементарных и примитивных) каналов воздействия на власть и сдерживающая укоренение более сложных институционализированных форм политического представительства. С другой стороны, традиция выступает и как хранитель наследия «архаической демократии», поскольку референдум, в еще большей степени, чем выборы, опирается на высокую оценку мнения большинства — важнейшую предпосылку демократического устройства власти21. Институты народного волеизъявления (выборы, референдумы) укореняются в своей первичной форме — как плебисцит («вече»). />Российское массовое сознание отличает высокая вербальная оценка «закона» и «законности». В принципе, это может свидетельствовать о широкой потребности в стабйльных и универсальных «правилах игры». По данным ФОМ, в начале марта 2008 г. абсолютное большинство (91%) было убеждено в необходимости знания законов в повседневной жизни. Правда, три четверти (76%) считают при этом, что знают законы плохо, а более половины (56%) уверены, что обычные люди самостоятельно, без помощи профессионалов, не смогут разобраться в законодательстве22.
Высокий ценностный статус «закона» сочетается с безразличием к его происхождению и готовностью передать функцию законотворчества исполнительной власти. Это обстоятельство «дает основания» полагать, что «закон» для значительной части — вполне вероятно, что для большинства — наших соотечественников тождествен «порядку». А такое его понимание вполне органично вписывается в традиционное для российской политической культуры представление об оптимальной модели взаимоотношений власти и общества, предусматривающей более или менее тотальную регламентацию социальных отношений «сверху»23.
Но известна также приверженность массового сознания «универсалистской» интерпретации «закона» («один для всех»), в соответствии с которой представители власти также должны подчиняться его требованиям. Это означает, что если и уподоблять господство закона «порядку», то это не традиционалистский, а универсалистский, т. е. вполне «современный» порядок. Более
НП О, подчеркнуто высокая оценка роли закона может быть прояв- иснием своего рода компенсации: если учесть, что такая трактовка икона дается в контексте широко распространенного ощущения социальной слабости во взаимоотношениях с властью, то в отсутствие иных инструментов закон выступает как особенно ценный ограничитель. Российское общество устойчиво предпочитает такой «порядок», который основывается не на доброй воле «правите- ней», а на безличной силе закона. По данным Левада-центра, и 1997 г. общественное мнение было убеждено, что «надежные, реально действующие законы» скорее могут обеспечить «благополучие народа» (53%), чем «достойные люди в руководстве» (33%). К середине июля 2007 г. «патерналистское» относительное меньшинство не сократилось, но предпочтение в пользу «закона» стало еще более выраженным (62%: 33%)24.
Особенность массовых представлений о правовых нормах видка на примере отношения к Конституции. Во-первых, Основной iaKOH, который содержит нормы, защищающие фундаментальные права и свободы, не воспринимается в качестве такового большинством из числа «информированных граждан» (т. е. оказавшихся н состоянии сформулировать по данному вопросу свою позицию). Мо данным ФОМ, в начале декабря 2007 г. 44% опрошенных считали, что Конституция «не помогает рядовым гражданам защищать свои права» (противоположной точки зрения придерживались 36%.). Во-вторых, массовому сознанию не свойственно понимание необходимости незыблемости правовых основ общест- ненной жизни и особой роли Основного закона в достижении этой цели: 54% полагают, что Конституцию следует «периодически пересматривать в соответствии с требованиями времени». (Более адекватный взгляд, согласно которому Конституцию «следует пересматривать только в исключительных случаях», был свойствен только 21%.)25
Представление о Конституции как об «Основном законе» только начинает укореняться в массовом сознании. Но динамика адек- натных представлений о конституции - положительная. По данным Левада-центра, с 1997 по 2007 г. удельный вес тех, кто считал, что Конституция «гарантирует права и свободы граждан», увеличилась с 12 до 31 %, а доля тех, кто верил, что она «поддерживает какой-то порядок в деятельности государства» повысилась с 20 до 30%. В результате, к концу ноября 2007 г. вполне адекватные оценки Основного закона увеличились до 61%, а неадекватные («Конституция является для Президента средством, позволяющим держать в повиновении Думу», «Конституция не играет значительной роли в жизни страны, поскольку мало кто с ней считается») сократились с 57 до 31%26.

Столкновение традиционализма и политических инноваций в отношении институтов правоприменения (прокуратура, суд) раскалывает массовое сознание. По данным ФОМ, в октябре 2004 г. в пользу независимости суда от власти высказывались 40%, а за подконтрольность властям — 38% (еще 22% затруднились с ответом). Но в целом суды редко воспринимаются как особый институт власти, существующий отдельно от остальных27. По данным Левада-центра, в декабре 2006 г. в том, что «деятельность судебной системы должна контролироваться органами исполнительной власти», были в различной степени убеждены 56%. (На полной независимости судов от исполнительной власти настаивали только 27%.)28 Массовые оценки места судов в значительной мере подчиняются логике слабо дифференцированных представлений о власти, уже знакомых на примере восприятия парламента: сторонники госконтроля над судами часто обосновывали свою позицию ссылками на то, что судопроизводство — это функция государства, и поэтому последнее должно контролировать, как исполняется эта функция29.
В оценке другого института правоприменения, прокуратуры, традиционалистские установки также контрастно соседствуют с «модернистскими» и сочетаются с реалистическими оценками нынешнего статуса этого института. По данным ФОМ, в феврале 2001 г. 65% опрошенных признавали, что прокуратура находится в зависимости от президента страны. При этом 58% опрошенных высказывались за то, чтобы прокуратура стала независимой от президента. Среди тех, кто признавал факт зависимости прокуратуры от президента, удельный вес сторонников наделения ее самостоятельным статусом возрастал до 63%. Тем самым на практике общественное мнение выступало в поддержку демократического принципа «разделения властей», который оно отвергало на уровне обобщенных суждений, высказываясь подавляющим большинством в поддержку «сосредоточения всей полноты власти в одних руках».
В оценке практики правоприменения в массовом сознании доминирует пессимизм. По данным Левада-центра, в декабре 2006 г. 68% сообщили, что «не чувствуют себя лично под защитой закона». Большинство также убеждено в существовании социальных категорий, которые считают себя находящимися «над законом»: 59% считали таковыми «представителей власти, чиновников», 52% — «людей, располагающих большими деньгами», по 41% — «политиков» и «силовые структуры (милиция, омон, налоговые органы)», 34% — «предпринимателей»30. Наконец, в середине июля 2007 г. 54% заявили, что «в России сейчас невозможно жить, не нарушая закона»31, и столько же в конце ноября 2007 г. утверждало, что «уважение к закону» за последние десять лет «несколько» или «существен- мо ослабло»32. Правда, динамика массовых оценок правоприменения свидетельствует о небольших позитивных сдвигах. По данным Левада-центра, с 1997 по 2007 г. удельный вес меньшинства, полагающего, что в России сейчас «можно жить, не нарушая закона», увеличилось с 26 до 36%33, а доля тех, кто полагал, что «уважение к закону» за последнее десятилетие «несколько» или «существенно усилилось», увеличилась с 4% в 2000 г. до 29% в 2007 г.34.
Идеологическое и политическое разнообразие (плюрализм) к обществе признается массовым сознанием в качестве новой нормы. В то же время массовые оценки института политических партии — важнейшего институционального воплощения плюрализма — отличаются большим скептицизмом. По данным ФОМ, и ноябре 2000 г. 55% были убеждены, что политические партии не приносят России пользы. Противоположной точки зрения придерживались 25% опрошенных. Возможно, это связано с тем, что и нормативной модели массового сознания политические партии «анимают весьма скромное место. По данным Левада-центра, и конце января 2008 г. только 14% респондентов были убеждены, что политические партии должны обеспечивать сейчас в России «защиту социально-экономических прав и свобод» и только 6% верили в то, что они способны реализовать эту функцию. (В отношении защиты принципа «равенства всех граждан перед законом» соответствующие показатели составили 11 и 5%.)35 Есть еще одно противоречие. Признание «нормативности» плюрализма сочетается с явно выраженными опасениями в отношении его неизбежного следствия — соперничества и конфликтов. По данным ФОМ, 54% опрошенных считали, что партийная борьба мешает власти работать, противоположного мнения придерживались 24%.
Общественное мнение в значительной мере долгое время вообще отторгало сам принцип партийного плюрализма. По данным Левада-центра, в 1990-е годы многопартийную систему отвергали от 41 до 48%. К концу 1990-х годов стали возвращаться и симпатии к однопартийной системе, знакомой по советскому прошлому. Если в 1994 г. в поддержку «одной сильной правящей партии» высказывался 31%, то в 1998 - уже 41, а в 1999 г. — 43% опрошенных. Однако в начале 2000-х годов на передний план вышла противоположная тенденция — предпочтение системы, состоящей из двух или трех политических партий. Укрепление общественной привлекательности «укрупненной многопартийности» — системы из двух или трех политических партий — происходило медленно, но носило линейный характер. Поданным Левада-центра, в 1994 г. и поддержку «укрупненной многопартийности» высказывалось 30%, а в 1999 г. — 35%. В начальный период правления В. Путина общественная привлекательность этой модели скачкообразно увеличилась (в 2001 г. — 41%). С этого времени показатель поддержки системы из двух или трех политических партий оставался на высоком уровне и продолжал (с некоторыми колебаниями) постепенно повышаться (в 2007 г. — 46%). Устойчивый рост предпочтений «укрупненной многопартийности» сочетается со снижением общественной привлекательности однопартийной системы: с 43% в 1999 г. до 30% в 2007 г.36.
Массовое сознание позитивно оценивает различные формы несогласия с властью, как традиционные, так и современные. Критика власти в СМИ прочно зачисляется в разряд социально одобряемых явлений. По данным Левада-центра, в 2000 г. более половины опрошенных считали, что «критика власти в СМИ идет сейчас на пользу положению в стране» (56%). Противоположной точки зрения придерживалось немногим более четверти (27%). За время правления В. Путина социальное одобрение критики власти в СМИ стало еще более масштабным, а позиция общественного мнения по данному вопросу стала более определенной. В 2004 г. удельный вес позитивных оценок критики власти в СМИ вырос до 65%, доля лиц, придерживающихся противоположной позиции, сократилась до 21 %, а количество затруднившихся с ответом уменьшилась с 17 до 14%. В декабре 2006 г. «свободную критику власти» оценили как «полезную для России» 64%. (Противоположного мнения придерживались 18%, и еще 18% затруднились сформулировать свою позицию.)37 В целом «право публично выражать свое недовольство властью» оценивается исключительно высоко: в начале декабря 2007 г. в поддержку такого права высказывались 86%38. Но эффективность критики власти оценивалась низко: в декабре г. только 22% соглашались, что она приносит «какие-нибудь существенные результаты», а 58% полагали, что не приносит39.
В массовом сознании доминирует позитивное отношение к политической оппозиции. По данным «старого» ВЦИОМа, в октябре 2000 г. 49% согласились с тем, что в настоящее время нужна оппозиция В. Путину и его правительству. Мнение о ненужности политической оппозиции получило поддержку только 29%. За время правления В. Путина, пользующегося широкой общественной поддержкой, масштабы позитивного отношения к политической оппозиции как институту увеличились. Поданным Левада-центра, в октябре 2004 г. 66% согласились с утверждением, что в России нужны общественные движения, партии, находящиеся в оппозиции президенту и могущие оказывать серьезное влияние на жизнь страны. Противоположного мнения придерживались 21%. Правда, по данным ФОМ, уровень общественной поддержки института политической оппозиции был несколько ниже (не абсолютное, а относительное большинство), но исследования обоих центров еиидетельствуют о восходящем движении этого показателя за время правления В. Путина. Поданным ФОМ, летом 2004 г. удельный пес считавших политическую оппозицию необходимой составлял 49%. К концу июня 2007 г. этот показатель увеличился до 56%40. 1’асширение поддержки общественным мнением необходимости оппозиции сочеталось с другой тенденцией: растущим осознанием отсутствия влиятельных оппозиционных движений и партий.
11о              данным Левада-центра, в октябре 2000 г. такого мнения придерживались 25%, а в октябре 2004 г. их число увеличилось до 47%. И хотя одновременно происходит некоторое увеличение доли тех, кто не считает политическую оппозицию необходимой (по данным ФОМ, летом 2004 г. таких было 7%, а в конце июня 2007 г. — 12%)41, общественное мнение все больше склоняется к восприятию политического развития страны через призму «сдержек и противовесов» и политической конкуренции.
Но легитимацию оппозиции нельзя считать завершенной. В обществе оппозиция воспринимается преимущественно как институт постоянной критики власти, а не как законный претендент на класть. По данным «нового» ВЦИОМа, в 2005 г. утверждение, согласно которому «задача оппозиции состоит в том, чтобы указы- нать власти на ее ошибки», поддержали 53,8%. С адекватной интерпретацией задач оппозиции, которая предписывает ей «вырабатывать альтернативный курс и стремиться к приходу к власти», согласились лишь 28,7%. Другими словами, массовому сознанию все еще чужда мысль, что оппозиция может прийти к власти. Оппозиция в значительной степени воспринимается инструментально: в том случае, «когда в стране нормальная политическая, социальная и экономическая ситуация» и власти не делают явных ошибок, 48,4% не видят необходимости в существовании оппозиции. (Мнение, что политическая оппозиция является обязательным атрибутом демократии, поддержали 32,9%.)42 Отношение к оппозиции в значительной степени повторяет отношение к критике: она точно так же признается необходимой и оправданной и точно так же интерпретируется как неэффективная.
Началась легитимация протестных действий в массовом сознании. По данным Левада-центра, в начале декабря 2007 г., отвечая па вопрос о предпочтительных подходах к проблеме прав человека, с утверждением, согласно которому «люди имеют право бороться ча свои права, даже если это идет вразрез с интересами государства», выразили согласие 48%. (Еще 19% поддержали более радикальную позицию — «права отдельного человека должны ставиться ныше, чем интересы государства»43. Это подтверждается и результатами других исследований. По свидетельству социолога ФОМ И. Климова, «протестная активность как форма социального дей

ствия оказалась устойчиво легитимированной в общественном сознании: протестовать допустимо и “нормально”, участие в митингах, демонстрациях и пикетах не является поведенческим отклонением»44. Активное несогласие с политикой властей оценивается как крайнее, но законное средство воздействия на власть. Отношение к забастовкам — во многом аналогичное. По данным Левада-центра, в ноябре 2007 г. представление о забастовках как «экстремистских акциях» отвергали 59% (соглашались с такой квалификацией только 26%), и только 6% опрошенных полагали, что «забастовки в нашей стране недопустимы»45. По данным ФОМ, в начале февраля 2008 г. 64% признавали забастовку допустимой в качестве крайней, исключительной меры при отстаивании работниками своих интересов. (При этом 48% относятся к участникам забастовок в целом с одобрением.) Выбор в пользу «прямого действия» обосновывался как ссылкой на законные права, так и указанием на неэффективность других форм разрешения конфликтов («а как еще», «единственный способ», «нет другого способа»)46. В то же время начавшаяся легитимация протестных действий противоречиво переплеталась с широко распространенным скептицизмом в отношении их успешности47. По показателям полезности, оправданности и эффективности восприятие протеста обнаруживает черты сходства с массовым отношением к критике и оппозиции. 
<< | >>
Источник: А.Б. Гофман. Традиции и инновации в современной России. Социологический анализ взаимодействия и динамики. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). — 543 с.. 2008

Еще по теме Представления о политическом устройстве:

  1. § 3. Формы государственного устройства (территориально-политическая организация)
  2. СУДЕБНАЯ ВЛАСТЬ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ И ЕЕ ВЛИЯНИЕ НА ПОЛИТИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО ОБЩЕСТВА
  3. Глава 7 О.С. Грязнова Оценки прошлого, политическая символика и российская политическая культура
  4. СТРЕМЛЕНИЕ К ПОЛИТИЧЕСКОМУ ДОМИНИРОВАНИЮ. УСИЛЕНИЕ ЦАРСТВА ЦИНЬ. РАССТАНОВКА ПОЛИТИЧЕСКИХ СИЛ В КИТАЕ В V - IV ВВ. ДО Н. Э.
  5. 23. Политические партии и их место в политической системе:
  6. Артур Шопенгауэр. О четверояком корне закона достаточного основания. Мир как воля и представление Том 1. Критика кантовской философии. Мир как воля и представление, 1993
  7. Политическая система и политические объединения
  8. Зарождение представлений о психологической причинности Возникновение представлений о психологической причинности
  9. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ. Классовая сущность политической партии.
  10. ПАЛУБНЫЕ УСТРОЙСТВА
  11. § 3. Основы политической организации общества Структура политической организации буржуазного общества.
  12. Шлюпочные устройства
  13. Грузоподъемные устройства технологического назначения
  14. § 54. Рулевое устройство
  15. Рефулерное устройство
  16. 9. ЗАЩИТНЫЕ УСТРОЙСТВА
  17. 2.2. Форма государственного устройства