Шаги по направлению к сильной программе


С учетом всех этих обстоятельств становится ясно, что в социологических исследованиях культуры по-прежнему преобладают слабые программы, которые характеризуются своего рода комбинацией герменевтической недостаточности, противоречивого отношения к понятию культурной автономии и плохо определенных, абстрактных механизмов, с помощью которых культура могла бы быть укоренена в конкретном социальном процессе.
В данном итоговом разделе мы намерены обсудить новые тенденции в культурсоциологии, свидетельствующие о том, что

подлинной сильной программе наконец-то суждено появиться.
Первый шаг в построении сильной программы - это собственно герменевтический проект «плотного описания», о котором мы уже отзывались положительно. Клиффорд Гирц (1973, [1964]), опиравшийся на труды Поля Рикёра и Кеннета Бёрка, приложил больше усилий, чем кто-либо, чтобы показать, что культура представляет собой насыщенный и сложный текст, оказывающий тонкое упорядочивающее воздействие на социальную жизнь. В результате появилось притягательное видение культуры как сетей значимости (webs of significance), направляющих действие. Тем не менее, хотя эта позиция превосходит другие рассмотренные нами подходы, у нее тоже есть свои недостатки. Нельзя обвинить Гирца в герменевтической несостоятельности или в пренебрежении культурной автономией, однако при более тщательном рассмотрении его невероятно влиятельное понятие плотного описания кажется довольно неясным. Конкретные механизмы, через которые сети смысла влияют на действие в определенной ситуации, редко описываются достаточно ясно. Складывается впечатление, что культура принимает свойства трансцендентального актора (Alexander, 1987). Так что с точки зрения третьего критерия сильной программы, который мы обозначили, - каузальной определенности (causal specificity) - предложенная Гирцем программа оказывается ущербной. Одна из причин этого - нежелание позднего Гирца соединить свой интерпретационный анализ с какой-либо общей теорией. Постоянно подчеркивается, что
локальное объясняет локальное. Исследователь настаивает, что общества, как тексты, содержат в себе свои собственные объяснения. Вследствие этого описание локального заменяет построение теории. В центре здесь находится беллетристическое описание подробностей, а цель анализа - это собрать их и смоделировать образец культурного текста в конкретной ситуации. При таком риторическом повороте трудно провести границу между антропологией и литературой или даже путевыми заметками, а это, в свою очередь, делает проект Гирца уязвимым в плане поглощения другими направлениями. Самый известный случай произошел в восьмидесятых годах, когда идея о том, что общество следует читать как текст, была захвачена постструктуралистами, которые утверждали, что культура - не более чем противоборствующие тексты, или «репрезентации» (Clifford, 1988), а этнография - это либо аллегория, либо фантастика, либо биография. Цель анализа теперь сместилась к изложению профессиональных репрезентаций и стоящих за ними техник и отношений власти. Результатом явилась программа, способная много что поведать о научных трудах, экспозициях этнографических музеев и т. д. Она помогает нам понять дискурсивные условия производства культуры, но при этом практически отказывается от задачи объяснить обычную социальную жизнь, равно как и от возможности понимания как такового. Неудивительно, что Гирц с энтузиазмом обратился к новому предмету и написал выразительный текст о тропах, посредством которых антропологи создают себе этнографический научный авторитет
(Geertz, 1988). По мере того как текст замещает племя в качестве объекта исследования, теория культуры начинает все больше и больше походить на критический нарциссизм и все меньше - на объяснительную дисциплину, которую так живо представлял себе Дильтей.
Несмотря на свои недостатки, исследования Гирца обеспечивают трамплин для сильной программы в исследовании культуры. Они указывают на необходимость поместить объяснение смысла в центр интеллектуальной программы и предлагают мощное подтверждение культурной автономии. Однако чего в них нет, так это теории культуры, которая обладает автономией, встроенной в самую ткань смысла, равно как и более отчетливого понимания социальной структуры и институциональной динамики. Вслед за Соссю- ром мы полагаем, что структуралистский подход к культуре помогает решить первую проблему. Кроме того, такой подход обеспечивает движение по направлению к общей теории, которого избегает Гирц. Одним словом, такой подход может признать автономию и центральное значение смысла, но не развивает герменевтику частного, которая бы проистекала из герменевтики общего.
Когда восьмидесятые годы перешли в девяностые, мы увидели возрождение «культуры» в американской социологии и падение престижа антикультурных форм макро- и микромысли. Это направление отвечает стандартам сильной программы, а также позволяет надеяться на то, что подлинная культурсоциология наконец займет место главной исследовательской
традиции. Разумеется, ряд слабых программ, сгруппированных вокруг социологии культуры, сохраняет свое влияние и, вероятно, господствует в США. На ум приходят, в особенности, исследования, посвященные производству, потреблению и распределению культуры, которые (как было показано) фокусируются на организационных и институциональных контекстах, а не на содержании и смыслах (например, Blau, 1989; Peterson, 1985). На ум приходят также труды, вдохновленные западной марксистской традицией, где предпринимаются попытки привязать изменения в культуре к функционированию капитала, особенно в контексте городских форм (например, Davis, 1992; Gottdiener, 1995). Неоинституционалисты (см. DiMaggio amp; Powell, 1991) признают значимость культуры, но только в качестве легитимирующего ограничения, только в качестве внешней среды действия, а не в качестве прожитого текста, как ее мог бы признавать Гирц (см. Friedland amp; Alford, 1991). Конечно, в США есть множество ученых, проповедующих британский подход к исследованию культуры (например, Fiske, 1987; Grossberg, Nelson amp; Treichler, 1991), которые сочетают виртуозное герменевтическое прочтение с «неплотными», стратификационно ориентированными формами квазиматериалистической редукции. Однако не менее важно признать, что появился и поток исследований, где наполненным смыслами и автономным текстам отводится гораздо более важное место (для ознакомления с образцом см. Smith, 1998b). Эти современные социологи - «дети» более раннего поколения исс л едо-
вателей культуры, в первую очередь Клиффорда Гирца, Роберта Беллы (1970; см. Alexander amp; Sherwood, 2002), Виктора Тёрнера (1974) и Маршалла Салинза (1976), исследования которых шли наперекор проявлениям редукционизма шестидесятых и семидесятых годов и пытались показать текстуальность социальной жизни и необходимость автономии культурных форм. В современной исследовательской традиции мы наблюдаем попытки соединить эти две аксиомы сильной программы с третьим императивом, требующим выявления конкретных механизмов функционирования культуры.
Ответы на вопрос о передаточных механизмах были в решающей степени сформулированы американскими традициями прагматизма и эмпиризма. Влияние структурной лингвистики на европейские гуманитарные науки способствовало утверждению такого типа теории культуры, который обращал мало внимания на отношение между культурой и действием (только если он не смягчался влиянием опасно «гуманистических» дискурсов экзистенциализма или феноменологии). Одновременно с этим философское становление таких авторов, как Луи Альтюссер и Мишель Фуко, вызвало к жизни плотный и запутанный род письма, где понятия причинности и автономии кружились в бесконечных, неясных спиралях слов. В противоположность этому американский прагматизм подготовил почву для дискурса, в котором поощряется ясность, где считается, что сложные языковые игры могут быть сведены к более простым утверждениям, и утверждается, что акторы должны играть опре
деленную роль в преобразовании культурных структур в конкретные действия и институты. Хотя влияние прагматизма на культурсоциоло- гов было рассеянным, наиболее очевидное его наследие можно обнаружить в исследованиях Энн Свидлер (1986), Уильяма Сьюэлла (1992), Мустафы Эмирбайера и его соавторов (например, Emirbayer amp; Goodwin, 1996; Emirbayer amp; Mische, 1998) и Гэри Алана Файна (1987), где делаются попытки соотнести культуру с действием, не прибегая к материалистическому редукционизму теории праксиса Бурдье.

На формирование зарождающейся сильной программы в американской культурсоциологии оказали влияние и иные силы. Поскольку исследования такого рода более тесно, чем традиция прагматизма, связаны с нашим утверждением о том, что структуралистская герменевтика является наилучшим направлением развития, мы рассмотрим их более подробно. Основополагающим стержнем всех трудов такого рода является попытка понять культуру не просто как текст (а 1а Гирц), но как текст, основанный на знаках и символах, находящихся в упорядоченных отношениях друг с другом. Дюркгейм и его ученики, такие как Герц и Мосс, писали свои сочинения в первые десятилетия двадцатого века и понимали, что культура представляет собой классификационную систему, состоящую из бинарных оппозиций. В это же время Соссюр разрабатывал свою структурную лингвистику и утверждал, что смыслы порождаются посредством упорядоченных отношений между понятиями и звуками. Несколько десятилетий спустя Леви-Строс свел эти
лингвистические и социологические подходы к классификации воедино в своих новаторских исследованиях мифа, родства и тотемизма. Огромным достоинством такого синтеза было то, что он предоставлял большие возможности для осознания автономии культуры. Поскольку смыслы произвольны и порождаются внутри знаковой системы, они в известной степени автономны по отношению к социальной детерминации; так же нельзя заранее предсказать язык какой-либо страны на основании знания, что это страна капиталистическая или социалистическая, индустриальная или аграрная. Культура становится структурой столь же объективной, что и любой более материальный социальный факт.
Когда тематика «автономии культуры» вышла на первый план в восьмидесятые годы, стали высоко цениться поздние труды Дюркгейма, в которых он провозглашал, помимо «функциональных», и культурные основания солидарности (для ознакомления с обзором такой литературы см. Emirbayer, 1996; Smith amp; Alexander, 1996). Счастливая, но не совсем случайная согласованность предложенной Дюркгеймом оппозиции «сакральное и профанное» и структуралистских теорий знаковых систем позволила перенести открытия французской теории в отчетливо социологические дискурс и традицию, по большей части занятую проблемой влияния культурных кодов и кодирования. Например, многочисленные исследования, посвященные поддержанию границ (boundary maintenance), отражают эту тенденцию (для ознакомления с образцом см. Lamont amp; Fournier, 1993), и их полез
но противопоставить более редукционистским альтернативам слабых программ, исследующим процесс «полагания другого» (“othering”). Из этой традиции рождается пристальное внимание к бинарной оппозиции как к ключевому инструменту утверждения автономии культурных норм (см. Alexander amp; Smith, 1993; Edles, 1998; Magnuson, 1997; Smith, 1991).
Еще одним важным источником вдохновения для структурной герменевтики в рамках сильной программы теории культуры послужила антропология. Новое поколение антропологов, стоящих на позиции символизма, - помимо Гирца, к ним можно отнести Мэри Дуглас (1996), Виктора Тёрнера (1974) и Маршалла Салинза (1976, 1981) - восприняло принципы структурализма, но попыталось продвинуться в новых направлениях. Постмодернисты и постструктуралисты также сыграли свою роль, причем сделали это в свойственном им оптимистическом духе. Узел, который связывал власть и знание и тормозил развитие европейских слабых программ, был развязан американскими теоретиками постмодерна, такими как Стивен Сейдман (1988). Постмодернистские философы-прагматисты, такие как Ричард Рорти (например, 1989), склонны рассматривать язык как творческую силу социального воображения, а не как «тюрьму» в духе Ницше. В результате дискурсам и акторам в становлении их идентичности предоставляется большая автономия по отношению к власти в том, что касается конструирования идентичностей.
Все эти тенденции хорошо известны, но есть еще одна междисциплинарная «темная лошад
ка», к которой мы хотели бы привлечь внимание. Философские и литературоведческие исследования проявляют все больше интереса к нарративу и теории жанра. Такие культурсоциологи, как Робин Вагнер-Пацифиси (1986, 1994, 2000; Wagner-Pacifici amp; Schwartz, 1991), Маргарет Сомерс (1995), Вэнди Гризвольд (1983), Рональд Джейкобс (1996, 2000), Агнес Ку (1999), Уильям Гибсон (1994), и авторы настоящей статьи сейчас читают таких литературоведов, как Нортроп Фрай, Питер Брукс и Фредрик Джеймисон, таких историков, как Хейден Уайт, и таких философов аристотелевской традиции, как Рикёр и Макинтайр (см. Lara, 1998). Привлекательность их теории частично заключается в ее близости к текстуальной трактовке социальной жизни. Акцент на целеполагании привносит с собой некоторую степень интерпретативной силы классической герменевтической модели. Движение в направлении прочтения культуры как текста дополняется в таких исследованиях нарратива интересом к разработке формальных моделей, которые можно применять к разным сравнительным и историческим контекстам. Иными словами, формы нарратива, такие как моралите или мелодрама, трагедия и комедия, могут пониматься как «типы», подразумевающие определенные последствия для социальной жизни. Например, моралите, по-видимому, не предполагает компромисса (Wagner-Pacifici, 1986, 1994). Трагедия может породить фатализм (Jacobs, 1996) и отказ от гражданской вовлеченности (civic engagement), но также может поощрять моральную ответственность (Alexander, 1995b;

Eyerman, 2001). Комедия и любовный роман, напротив, порождают оптимизм и социальную включенность (social inclusion) (Jacobs amp; Smith, 1997; Smith, 1994). Ирония представляет собой мощный инструмент критики авторитетов и размышлений о господствующих культурных кодах, открывающий пространство для различий и для культурных нововведений (Jacobs amp; Smith, 1997; Smith, 1996).
Дополнительное преимущество такого нарративного подхода заключается в том, что он обеспечивает культурную автономию (например, в аналитическом смысле, см. Капе, 1992). Если подойти к нарративу со структуралистских позиций (Barthes, 1977), текстовые формы рассматриваются как взаимно переплетенные наборы персонажей, сюжетных линий и этических оценок, отношения между которыми можно прояснить в терминах формальных моделей. Таким образом, теория нарратива, как и семиотика, служит связующим звеном между тем видом герменевтического исследования, за которое выступал Гирц, и движением в направлении общей теории культуры. Как признавал Нортроп Фрай, нарратив, если подойти к нему со структуралистских позиций, позволяет создавать модели, которые можно применять к любым случаям и контекстам, но в то же время являет собой инструмент исследования частностей.
Важно подчеркнуть, что, хотя осмысленные тексты занимают центральное место в этой американской ветви сильной программы, более широкие социальные контексты ни в коем случае не игнорируются. Напротив, объективные структу
ры и внутренняя борьба, характерная для реального социального мира, здесь так же важны, как и в исследованиях, относящихся к слабой программе. Значительный вклад был сделан в исследование таких тем, как цензура и исключение (exclusion) (Beisel, 1993), расовая принадлежность (Jacobs, 1996), сексуальность (Seidman, 1988), насилие (Gibson, 1994; Smith, 1991, 1996; Wagner-Pacifici, 1994) и провалившиеся соци- ально-исторические проекты радикального переустройства (Alexander, 1995b). Однако данные контексты рассматриваются не как замкнутые на себя силы, которые в конечном счете определяют содержание и значимость культурных текстов; скорее они считаются институтами и процессами, отражающими культурные тексты исполненным смысла образом. Они представляют собой арены, на которых культурные силы сочетаются или сталкиваются с материальными условиями и рациональными интересами и приводят к тем или иным результатам (Ки, 1999; Smith, 1996). Помимо этого они также трактуются как и сами представляющие собой культурный метатекст, как конкретное воплощение более широких идеальных потоков.
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013

Еще по теме Шаги по направлению к сильной программе:

  1. 6.3. ШАГИ В НАПРАВЛЕНИИ УСТОЙЧИВОГО РАЗВИТИЯ
  2. «Сильная программа» культурсоциологии
  3. СИЛЬНАЯ ПРОГРАММА В КУЛЬТУРСОЦИОЛОГИИ: ЭЛЕМЕНТЫ СТРУКТУРНОЙ ГЕРМЕНЕВТИКИ (совместно с Филиппом Смитом)
  4. Механизмы, определяющие целевые направления деятельности администрации области в рамках реализации программ развития
  5. Шаги к ответу
  6. Ш. Первые шаги буквенной алгебры. (Конец XVI века).
  7. ПЕРВЫЕ ШАГИ ЮНОГО ФРАНКЕНШТЕЙНА
  8. Первые шаги индустриальной психологии
  9. Первые шаги по социологической тропе: 1966-1969
  10. 3. Организация и функционирование психолого-педагогической службы, направленной на усиление фасилитационной направленности образовательного процесса