<<
>>

О СОЦИАЛЬНОМ КОНСТРУИРОВАНИИ НРАВСТВЕННЫХ УНИВЕРСАЛИЙ

  :
«Холокост» от военных преступлений до драмы травмы
«Если после стольких мук евреи не исчезли, то из изгоев они должны стать героями. Кто знает, может, наша вера и есть истинная вера, направляющая людей на праведный путь, и за это мы страдаем»[21].

Анна Франк, 1944 г.
««Холокост» стал столь универсальным ориентиром, что даже современные китайские писатели, живущие на расстоянии тысяч миль от места, где происходили зверства нацистов, г/ обладающие лишь скудным знанием о подробностях Холокоста, стали называть свой ужасный опыт Культурной революции «десятилетним холокостом».
Шенг Мей Ма, 1987 г.
«Слово «история» означает в нашем языке как объективную, лгатс г/ субъективную сторону... им обозначается как то, что совершалось, лгатс а историческое повествование. Мы должны считать это соединение обоих вышеупомянутых значений более важным, чем чисто внешнею случайностью; следует признать, чтпо историография возникает одновременно с историческими в собственном смысле этого слова
деяниями и событиями»[22]. Г.В.Ф. Гегель, «Философия истории»
Как конкретное и привязанное к определенному месту историческое событие, событие, отмеченное этнической и расовой ненавистью, насилием и
войной, трансформировалось в обобщенный символ человеческого страдания и морального зла, в универсализированный символ, самое существование которого создало исторически беспрецедентные возможности для этнического, расового и религиозного правосудия, для взаимного признания и для более цивилизованного урегулирования мировых конфликтов?[23] Эта культурная трансфор

мация осуществилась потому, что изначальное историческое событие, крайне травмирующее для конкретной ограниченной группы лиц, за последние пятьдесят лет было переопределено как травмирующее событие для всего человечества[24]. Теперь, когда это травмирующее событие находится в свободном плавании, а не привязано к определенному месту, когда оно стало универсальным, а не частным, оно ярко «живет» в памяти наших современников, чьи родители, бабушки и дедушки никогда сами не ощущали себя даже отдаленно связанными с ним.
Ниже я исследую социальное сотворение культурного факта и воздействия этого культурного факта на социальную и моральную жизнь.
В самом начале, в апреле, 1945 года, Холокост не был «Холокостом». В потоке историй в газетах, на радио и в журналах, где рассказывалось об обнаружении американскими пехотинцами нацистских концентрационных лагерей, вещественные остатки того, что там происходило, описывались как «зверства». Очевидная кошмарность обнару-

женного и, по сути, его необычность вынуждали наблюдателей-современников помещать его на границе того типа поведения, который известен как «бесчеловечность человека по отношению к человеку». Тем не менее в качестве зверств эти открытия были поставлены - и метонимически, и семантически - в один ряд с целым перечнем других жестокостей, которые считались естественным результатом дурного влияния этой второй, очень неестественной и до крайности бесчеловечной, мировой войны.
В первых американских отчетах о «зверствах», происходивших во время этой второй мировой войны, на самом деле даже не упоминались действия немецких нацистов, не говоря уже об их жертвах- евреях, а вместо этого рассказывалось о жестоком обращении японской армии с военнопленными из Америки и ее союзников после потери Коррехидора в 1943 году.
27 января 1944 года США опубликовали подтвержденные под присягой заявления офицеров вооруженных сил, сбежавших в ходе так называемого Батаанского марша смерти. По выражению научных и популярных журналов, эти офицеры рассказывали «истории о зверствах», раскрывавшие «бесчеловечное обращение с американскими и филиппинскими солдатами, взятыми в плен на полуострове Батаан и в Коррехидоре, и их истребление». В ответ на эти отчеты Государственный департамент США подал протесты в адрес японского правительства по поводу несоблюдения положений Женевской конвенции о военнопленных {Current History, March 1944: 249). «Зверства», иными словами, были означающим, непосредственно привязанным к войне. Это сло

во относилось к порожденным войной событиям, которые нарушали правила относительно того, как обычно осуществляется истребление народов[25]. В ответ на этот же случай газета «Ньюсуик» сообщала в разделе, озаглавленном «Враг», и под заголовком «Нация свирепой яростью отвечает на жестокость японцев к пленным», что «первой же реакцией на эту новость стало то, что люди были потрясены историей дикого зверства по отношению к военнопленным из войск союзников со стороны японцев» (February 7, 1944: 19. Курсив мой. - Дж. А.)[26].
В таком случае едва ли удивительно, что именно этот имеющий национальную привязку и специфически связанный с войной термин стал исполь
зоваться для обозначения жестоких массовых истреблений евреев, вскрытых американскими солдатами во время освобождения нацистских лагерей[27]. В течение апреля 1945 года, по мере того как лагеря обнаруживались один за другим, данная коллективная репрезентация применялась снова и снова[28]. Когда ближе к концу месяца известный протестантский священник стал рассуждать о нравственном значении этих открытий, он заявил, что, какими бы ужасающими и отвратительными они ни были, «важно, чтобы стала известна вся правда, чтобы у нас было четкое понимание сущности врага, с которым мы имеем дело, а также осознание жестокостей в чистом виде, которые стали атрибутом войны». «Нью- Йорк Таймс» опубликовала эту проповедь под заголовком «Боннел осуждает немецкие зверства» (April 23, 1945: 23. Курсив мой. - Дж. А.). Когда встревоженные американские конгрессмены посетили Бухенвальд, заголовок «Таймс» гласил, что они стали непосредственными свидетелями «Ужасов военных лагерей» (April 26, 1945: 12. Курсив мой. - Дж.А.). Когда несколько дней спустя армия США опубликовала отчет о масштабе истребления в Бухенвальде, в заголовке «Таймс» он назывался «Отчет о зверствах» (April 29, 1945: 20). Еще несколько дней спустя «Таймс» написала под заголовком «Вскрыты зверства врага во Франции» о том, что только что опубликованный
отчет показал, что «во Франции жестокость немцев не ограничивалась французским подпольным движением или даже тысячами заложников, которых немцы убили за беспорядки, к которым эти заложники не имели никакого отношения, но применялась почти систематически по отношению к абсолютно невинным французам» (May 4, 1945: 6).
Совершаемые нацистами массовые истребления, направленные против евреев, одно время были лишь предполагаемыми зверствами. С конца тридцатых годов отчеты о них встречались широко распространенными сомнениями общественности в их подлинности. По аналогии с заявлениями о злодействах, творимых немцами во время Первой мировой войны, которые позднее были основательно опровергнуты, эти отчеты отбрасывались как своего рода моральная паника евреев. Всего за три месяца до «открытия» солдатами лагерей журнал «Коллиере» предварил публикацию отчета очевидца по поводу массового истребления евреев нацистами в освобожденном советскими войсками лагере в Польше следующим заявлением: «Многие американцы просто не верят в истории о массовых казнях евреев и лиц нееврейского происхождения - противников нацизма в Восточной Европе с помощью газовых камер, грузовых автомобилей, частично наполненных известью, и прочих ужасающих приспособлений. Эти истории настолько чужды опыту жизни в нашей стране большинства американцев, что кажутся неправдоподобными. К тому же ведь некоторые из историй о зверствах периода Первой мировой войны позднее оказались недостоверными» (January 6, 1945:
62)[29]. Тем не менее, начиная е 3 апреля 1945 года, дня начала освобождения концентрационных лагерей солдатами все предыдущие отчеты задним числом были приняты за установленный факт, за реалистические означающие Чарлза Сандерса Пирса, а не за «произвольные» символы Соссюра. Американская и мировая аудитория теперь не сомневалась, что систематические попытки массового истребления евреев действительно имели место и что многочисленные жертвы и немногочисленные выжившие были жестоко травмированы[30]. Однако хотя особенная и уникальная участь этих людей всеми признавалась как пример величайшей несправедливости, сама по себе она не стала травмирующим опытом для аудитории, которой сообщались коллективные репрезентации средств массовой информации, то есть для тех, кто только наблюдал за событиями, будь то вблизи или издалека. Я начну с объяснения того, почему этого не произошло.
Для того, чтобы аудитория была травмирована опытом, который люди непосредственно не пере
живали сами, необходимо символическое расширение (symbolic extension) и психологическое соотнесение себя с жертвой. В данном случае этого не произошло. Американским пехотинцам, которые первыми вступили в контакт с пленниками, высшим офицерам, которые руководили процессом реабилитации, репортерам, которые передавали описания ситуации, комиссиям, состоящим из конгрессменов и влиятельных лиц, которые сразу выехали в Германию, чтобы провести расследование на месте, умирающие от голода, истощенные, часто странно выглядящие и иногда странно себя ведущие выжившие обитатели еврейских лагерей казались представителями иной расы. Они с тем же успехом могли бы прибыть с Марса или из преисподней. Личности и черты характера этих переживших Холокост евреев редко раскрывались в интервью и не обретали индивидуальности в биографических очерках; не только сотрудниками газет, но и некоторыми самыми влиятельными высшими офицерами верховного командования сил союзников они скорее изображались как масса, а зачастую и как беспорядочная толпа, причем толпа заторможенная, деградирующая и дурно пахнущая. При таком обезличивании травме выживших было сложнее породить сочувственное соотнесение с жертвами со стороны наблюдателей.
Возможностям для универсализации травмы препятствовало не только обезличивание жертв, но и их исторические и социологические характеристики. Как уже указывалось, семантически массовые истребления были непосредственно связаны с другими «ужасами» в кровавой истории второй великой войны столетия и с имеющими истори
ческую привязку национальными и этническими конфликтами, лежащими в ее основе. Прежде всего, все всегда помнили, что жертвы - евреи. При взгляде на тогдашние события сегодня тот факт, что сочувствие и соотнесение себя с жертвой со стороны американской аудитории гораздо легче изливались на переживших опыт лагерей людей нееврейского происхождения, будь то немцы или поляки, которые содержались в лучших условиях и выглядели более нормальными, более собранными, более похожими на людей, кажется исполненным горькой иронии, хотя и является при этом понятным с социологической точки зрения. Выжившие евреи неделями, а иногда и месяцами содержались в худших участках и в наихудших условиях в местах, ставших на время лагерями для перемещенных лиц. Американские и британские администраторы проявляли по отношению к выжившим евреям раздражительность и даже личную неприязнь и иногда прибегали к угрозам и даже наказаниям[31]. Глубина этой первоначальной
неспособности соотнести себя с жертвой проявляется в том факте, что, когда американские граждане и их лидеры выражали мнения и принимали решения по поводу национальных квот для форсмажорной послевоенной эмиграции, перемещенные лица немецкого происхождения рассматривались в первую очередь, а пережившие Холокост евреи в последнюю.
Как такое могло случиться? Разве не очевидно было любому наблюдателю-человеку, что это массовое истребление принципиально отличалось от прочих травмирующих и кровавых событий в и без того залитой кровью современной истории, что оно представляло собой не просто зло, но «радикальное зло» (“radical evil”), если воспользоваться замеча
тельной фразой Иммануила Канта (Kant, I960)[32], что оно не имело аналогов? Чтобы понять, почему все это было совершенно неочевидно, понять, как и почему все эти первоначальные трактовки и модели поведения радикально изменились и как это превращение оказало огромное влияние на становление не только новых моральных стандартов социального и политического поведения, но и беспрецедентных, пусть и находящихся в зачаточном состоянии, механизмов регулятивного контроля, важно осознать несовершенство трактовок травмирующих событий с точки зрения здравого смысла.
Есть два подхода к осмыслению травмы с позиции здравого смысла, два вида мышления, составляющих то, что я называю «популярная теория травмы» (“lay trauma theory”)[33]. Эти формы
рассуждения с позиции здравого смысла глубоко повлияли на размышления о последствиях Холокоста. Они выражены в следующих поразительно различных теоретических обобщениях того, что произошло после выявления факта массового истребления евреев.
Версия философии[34] Просвещения. «Ужас» наблюдателей привел к концу антисемитизма в Соединенных Штатах Америки. Предположение, сделанное с позиции здравого смысла, здесь состоит в том, что, поскольку люди в основе своей имеют «нравственную» природу - в силу своей укорененности в традициях религии и Просвещения, - они воспримут зверства именно как то, чем они и являются, и будут реагировать на них, атакуя легитимирующие их системы убеждений.
Психоаналитическая версия. Столкнувшись с ужасом, как евреи, так и люди нееврейского происхождения отреагировали на него не критикой и решительными действиями, а молчанием и пас
сивным ступором. Только после двух или даже трех десятилетий подавления и отрицания люди наконец сумели начать обсуждать произошедшее и принимать меры в ответ на это знание.
Формы популярного осмысления травмы с позиций философии Просвещения и психоанализа повсеместно проникли в исследовательские попытки осознать то, что произошло после разоблачений в лагерях смерти. Та или иная версия влияла не только на все основные обсуждения Холокоста, но и буквально на каждую современную попытку более общего исследования травмы. Эти попытки, по сути, в основном и были вдохновлены спорами вокруг Холокоста[35].

Проблемой этой популярной теории травмы является то, что она «натуралистична», либо в наивно нравственном, либо в наивно психологическом смысле. Популярная теория травмы не способна распознать наличие интерпретативной разметки, посредством которой эмоционально, когнитивно и нравственно опосредуются все «факты», имеющие отношение к травме. Эта разметка имеет надындивидуальный, культурный статус; она символически упорядочена и социологически предопределена. Ни одна травма не интерпретирует саму себя. Переживанию травмы на коллективном (не на индивидуальном) уровне непременно должны предшествовать ответы на некоторые вопросы, а эти ответы со временем меняются. 
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013 {original}

Еще по теме О СОЦИАЛЬНОМ КОНСТРУИРОВАНИИ НРАВСТВЕННЫХ УНИВЕРСАЛИЙ:

  1. 7.2. Механизмы конструирования социальной реальности
  2. 1. Конструирование социальной реальности
  3. 7.3. Методологические предпосылки социального конструирования
  4. ГЛАВА СЕДЬМАЯ Теория конструирования социальной реальности Лукмана и Бергера
  5. СОЦИАЛЬНЫЙ НРАВСТВЕННЫЙ ОПЫТ
  6. 19.2. Духовно-нравственные качества социального работника
  7. ГЛАВА 19. ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ И ДУХОВНО-НРАВСТВЕННЫЕ КАЧЕСТВА СОЦИАЛЬНОГО РАБОТНИКА
  8. 22.3. Социальные аспекты и нравственные основы хозяйствования потребительской кооперации
  9. 7. ПРОБЛЕМА УНИВЕРСАЛИЙ
  10. ТЕМА 5. МОРАЛЬ В ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА. ОБЩИЕ И ЧАСТНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ И ПРАКТИКИ МОРАЛИ и НРАВСТВЕННОСТИ В СИСТЕМЕ СОЦИАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ
  11. Универсалии и номинализм
  12. 4. СПОР О ПРИРОДЕ УНИВЕРСАЛИЙ
  13. Универсалии культуры
  14. 3. Спор об универсалиях: номинализм и реализм.
  15. ПЕРЕХОД ОТ ПОПУЛЯРНОЙ НРАВСТВЕННОЙ ФИЛОСОФИИ К МЕТАФИЗИКЕ НРАВСТВЕННОСТИ
  16. Глава II. ПРОТИВ "УНИВЕРСАЛЬНОЙ ИСТОРИИ" И ЛОЖНЫЕ УНИВЕРСАЛИИ. ПОХВАЛА ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ
  17. Мудрук А. С., Гончаренко П. В.. Коррозия и вопросы конструирования, 1984
  18. Конструирование общности.
  19. Пол Вацлавик КОНСТРУИРОВАНИЕ КЛИНИЧЕСКИХ "РЕАЛЬНОСТЕЙ"
  20. 2 Теория конструирования стратегий