Социологические описания техники как не смысловой реальности

  Техника, если ее рассматривать в социальном отношении, то есть в ее экономической и научной формах, суть нечто осязаемое, допускающее наблюдение, взаимодействие и расчет объективно рациональным образом.
Однако с аналитической точки зрения техника также представляет собой часть культурного порядка. Это знак, одновременно и означающее, и означаемое, от которого акторы не могут полностью отделить свое субъективное умонастроение. Специалисты в области социальных наук обычно не рассматривают технику таким более субъективным образом. В сущности, они, как правило, вообще не рассматривают ее как культурный объект. Техника выступает главным образом как материальная переменная, не как объект с сакральным статусом, а как самое обыденное из обыденного, не как знак, а как антизнак, как сущность современности, разрушившей самую возможность собственно культурного понимания.
В эпоху постмодерна Маркс приобрел печальную известность благодаря своему громогласному восхвалению техники как воплощения научной рациональности в «Манифесте Коммунистической партии». Маркс полагал, что современная промышленная техника, как предвестник прогресса, разрушает преграды первобытного и магического мышления. Маркс предсказывал, что, лишившись своей капиталистической оболочки, продвинутые технологии станут движущей силой промышленного коммунизма, который он опре

делял как управление вещами, а не людьмиг. Несмотря на то, что Маркс отводит технике основную роль, он не считает ее формой знания, пусть даже самого рационального рода. Это материальная переменная, «производственная сила» (Marx, 1962). Как часть базиса техника представляет собой нечто, с чем акторы соотносят себя механистически. Технологии появляются, потому что законы капиталистической экономики заставляют владельцев фабрик снижать издержки. Последствия этого инкорпорирования столь же объективны. По мере того как техника заменяет человеческий труд, органический состав капитала меняется и норма прибыли падает; эта падающая норма прибыли не позволяет включиться смягчающим факторам и приводит к краху капиталистической системы.
Хотя неомарксизм и пересмотрел то определяющее отношение, которое Маркс видит между экономикой и технологиями, он продолжает придерживаться взглядов Маркса на технику как на исключительно материальный факт. Например, в труде Дитриха Рюшмейера об отношении между властью и разделением труда ни общие символические схемы, ни внутренняя траектория рационального знания не понимаются как нечто влияющее на технологический рост. «Именно неотвратимость соединения интереса и власти, — пишет Рюшмей- ер (1986: 117-8), - влияет даже на фундаментальные исследования и определяет перевод знания в новые продукты и в новые способы производства». Можно было бы ожидать, что современный функ- Согласно великолепной формулировке Юргена Хабермаса (1968а: 58), «Маркс приравнивает практическую сообразительность политической общественности к успешному техническому контролю».

ционализм, представляющий собой политическую и теоретическую противоположность марксизму, станет рассматривать технику совершенно иначе, но это верно лишь отчасти. Разумеется, Толкотт Парсонс (1967) критиковал Маркса за то, что тот поместил технику в базис; функционалисты осознавали, что техника занимает скорее срединную позицию в социальной системе. Тем не менее они никогда не считали технику чем-то большим, чем продуктом рационального знания, и часто трактовали порождающие ее причины и ее конкретные следствия с материалистической позиции.
В книге «Наука, техника и общество в Англии семнадцатого столетия» (Science, Technology, and Society in Seventeenth-Century England) Роберт Мертон все же подчеркивает то, как пуританская культура стимулировала научные изобретения. Однако в контексте этого способствующего появлению изобретений климата непосредственная причина развития технологий - это экономическая выгода. «Отношение между проблемой, вызванной экономическим развитием, и техническим дерзновением ясно и определенно», - заявляет Мертон (1970: 144); при этом высказывается мысль о том, что «значимость с точки зрения техники часто определенно привязана к экономическим оценкам». Именно «бурное экономическое развитие» того периода привело к появлению полезных изобретений, потому что оно «представляло к решению самые настоятельные проблемы» (146). В более позднем исследовании промышленного переворота Нейла Смелзера (1959) предлагается точно такой же взгляд. Методистские ценности составляют фоновый вклад в технические но
вовведения, но они не принимают участия в создании собственно технологий или их результатов. К нововведениям побуждают существующие задачи, а не культура, и непосредственной их причиной является экономический спрос. Результаты технологий также конкретны и материальны. Устраняя напряжение на уровне социальной системы, инновации позволяют коллективному поведению покинуть уровень обобщенного поведения (generalized behavior) - исполнения желаний, фантазии, утопических устремлений - и вернуться к более приземленным (mundane) и рациональным установкам повседневности (Smelser, 1959: 21-50).
Сам Парсонс уделял больше внимания субъективной среде техники. Признавая, что она представляет собой «продукт производственных процессов», он все же настаивает (1960: 135) на том, что в конечном итоге техника зависит от культурных ресурсов. Тем не менее он характерным образом уводит обсуждение техники от экономических вопросов к вниманию к происхождению «полезного знания» (“usable knowledge”). Парсонс описывает это знание как «порождение двух процессов, которые, несмотря на то, что экономические факторы играют свою роль, суть процессы явно в основном неэкономического характера, а именно научное исследование и образование» (135). Иными словами, хотя Парсонс признает, что техника в самом важном смысле является продуктом субъективного знания, а не материальной силы, признание этого факта приводит его не к анализу процессов символизации, а к изучению процессов институционализации, а именно научного исследования и образования. Исследуя эти процессы в «Аме

риканском университете» (American University) (1973), Парсонс и Джеральд Платт рассматривают вклад культуры - «ценность рациональности» - как данность и уделяют основное внимание тому, как эта ценность институционализируется в социальной системе.
«Критическая теория» Франкфуртской школы, опирающаяся на идею рационализации Вебера, отличается от классической марксистской теории вниманием к отношению между техникой и сознанием. Но если Вебер (например, 1946b) рассматривал машину как воплощение дисциплины, расчета и рациональной организации, то теоретики Франкфуртской школы меняют местами причину и следствие, заявляя, что это техника создает рационализированную культуру посредством своей грубой физической и экономической силы. «Но если проследить тот путь, которым идет развитие трудового процесса от ремесла через... мануфактуру к машинной индустрии, - пишет Лукач (1971: 88), самый значительный предшественник школы, - то становится очевидной постоянно усугубляющаяся рационализация, [в то время как] трудовой процесс во все большей мере разлагается на абстрактно рациональные частичные операции»[270]. Такая побуждаемая техникой рационализация постепенно распространяется на все социальные сферы и приводит к объективации общества и «овеществленному сознанию» (93)[271]. Лукач настаивает на том, что его интересует «тот принцип, который становится здесь значимым» (88. Курсив автора.)[272],
но принцип заключается в том, что техника понимается как материальная сила.
Такое движение в сторону стержневой идеологической роли техники без отказа от ее материалистического осмысления или ее экономических причин достигает высшей точки в поздних трудах Герберта Маркузе. Чтобы объяснить основания «одномерного общества», Маркузе, по сути, больше сосредоточивается на производстве технологий как таковом, чем на его капиталистической форме. Маркузе тоже полностью принимает как данность тот факт, что техника представляет собой чисто инструментальное, рациональное явление. Ее «всеохватная рациональность», пишет он (1963: xiii), «продвигает эффективность и рост». И снова проблема состоит в том, что данный «технический прогресс охватил всю систему господства и координирования» (xii)[273]. Когда происходит такое, прогресс институционализирует в обществе исключительно формальную и отвлеченную норму рациональности.
Эта техническая «культура» подавляет всякую способность воображать социальные альтернативы. Как заявляет Маркузе (xvi), «технологическая рациональность становится политической рациональностью»[274].
Новые классовые и постиндустриальные теории придают «критической теории» большее богатство оттенков и искушенность, но не преодолевают ее рокового антикультурного недостатка. Алвин Гоулднер заявляет, что ученые, инженеры и правительственные чиновники, осуществляющие экономическое планирование, обладают
рациональным мировоззрением вследствие технической сущности своей работы. Технократическая компетентность зависит от наличия высшего образования, а распространение высшего образования в конечном итоге зависит от производства, движимого технологиями. В сущности, Го- улднер не имеет ничего против технократической компетентности самой по себе; он считает ее образцом универсализма, критического отношения и рациональности. Когда он ругает фальшивую совестливость технократов, он делает это, потому что технократы распространяют эту рациональность за пределы сферы своей технической компетенции: «Согласно новой идеологии, проблемы общества можно решить на основе технологий, при помощи обретенной в процессе образования технической компетентности» (1979: 24. Курсив мой. - Дж.А.). Новый класс, притворившись, что он понимает общество в целом, может покрыть налетом рациональности все общество целиком. Гоулднер также, разумеется, подчеркивает, что самое распространение технической рациональности может породить новый вид классовой борьбы и таким образом невольно стать «рациональным» ресурсом социальных изменений. Но это просто старое противоречие между технологическими силами и социальными производственными отношениями в постиндустриальном обличье. Когда Иван Селеньи и Билл Мартин (1987) критикуют теорию Гоулднера как излишне экономическую, они задевают ее теоретическую сердце- вину.
Консервативные теоретики проводят похожие теоретические различия, но приходят к другим

идеологическим выводам. Дэниэл Белл (1976) в своей постиндустриальной теории также подчеркивает усиливающуюся рациональность культуры в современных обществах, культурную закономерность, которую он тоже напрямую связывает с технологическими и производственными требованиями. Чтобы производить и поддерживать продвинутые технологии, которые лежат в основе постиндустриальных экономических и политических институтов, основное место в современной жизни должны занимать научные ценности и научное образование. Следовательно, в политической и экономической сферах современных обществ здравая, рациональная и инструментальная культура стала правилом. Белл (1976) полагает, что иррациональные, постмодернистские ценности, которые создают культурные противоречия в капиталистическом обществе, развиваются только как ответ на эту технологическую сферу. Здесь старое противоречие между (технологическими) силами и отношениями предстает в новом облике. Поскольку Жак Эллюль, еще один, более консервативный, теоретик, занимавшийся «техническим обществом», создавал свои труды до начала шестидесятых годов, он считает социальные последствия техники в большей степени инструментальными и рациональными, чем Белл. Техника, движимая «поиском большей эффективности» (Ellul, 1964: 19), «проясняет, упорядочивает и рационализирует» (5). Она существует «в области отвлеченного» (5) и не имеет отношения к культурным ценностям или к реальным потребностям человеческой жизни.
Будет уместно завершить данный раздел упоминанием о Юргене Хабермасе, ведь различие между Культурсоциология

миром техники (определяемой в разных местах как труд, организация или система) и миром человечности (коммуникация, нормы или жизненный мир) судьбоносной линией проходит через все его труды. Хабермас (1968а: 57) определяет технику знакомым образом. Он считает ее «научно рационализированным контролем над объективированными процессами» и противопоставляет ее явлениям, связанным с «практическим вопросом о том, как люди могут и хотят жить». При возрастающем значении техники исполненная глубокого смысла организация мира вытесняется целерациональной организацией. «В той степени, в какой техника и наука проникают в социальные институты и таким образом изменяют их, - настаивает Хабермас (1968b: 81), - в такой степени разрушаются старые легитимации».
Эти старые легитимации были основаны на традиции, на «старых мифологических, религиозных и метафизических мировоззрениях», которые отвечали на «главные вопросы совместного существования людей, [например], справедливость и свобода, насилие и притеснение, счастье и вознаграждение... любовь и ненависть, спасение и проклятие» (1968b: 96). Однако когда техника завершила свою работу, эти вопросы больше нельзя задавать: «Культурно определяемое самопонимание социального жизненного мира заменяется самоовеществлением людей в категориях целерационального действия и адаптивного поведения» (105-6). В результате появляется «горизонтальное расширение подсистем целерационального действия», такое, что «традиционные структуры все больше подчиняются условиям инструментальной
или стратегической рациональности» (98). В этом специфическом смысле, утверждает Хабермас, идеология техники вытеснила все предшествовавшие идеологии. Поскольку эта новая идеология носит столь упрямо рационалистический характер, она не обнаруживает «неясной силы заблуждения» или «фантазии об исполнении желаний»; она и не «основана, как [более ранние идеологии], на причинности разъединенных символов и бессознательных мотивах». Эта новая, техническая идеология, полагает Хабермас, отказалась от всяких попыток «выразить проекцию “добродетельной жизни”».
В нижеследующем обсуждении будет показано, что такие предположения о техническом сознании неверны. Хабермас может считать их верными только потому, что он принял возможность коренной историзации сознания. Мои собственные рассуждения начинаются с совершенно противоположной трактовки. Общество не может подчиняться технической рациональности, потому что ментальные структуры человечества невозможно коренным образом историзировать; в решающих отношениях они неизменны. Люди продолжают испытывать потребность наделить мир метафизическим смыслом и пережить чувство солидарности с объектами вне себя. Конечно же, способность делать объективные и безличные расчеты, возможно, является самым явным отличительным признаком современности. Но она остается лишь одним институционализированным комплексом (Parsons, 1951) мотивов, действий и смыслов среди множества других. Отдельные личности могут в определенных ситуациях проявлять научно ра

циональные наклонности, но даже в этих случаях их действия не являются научно рациональными сами по себе. Объективность есть культурная норма, система социальных санкций и поощрений, мотивационный импульс личности. Тем не менее она по-прежнему закреплена в глубоко иррациональных системах психологической защиты и культурных системах устойчиво примордиального типа.
Это не отменяет того факта, что производство технологий стало играть более важную роль с приходом постиндустриального общества. Замена физической энергии информацией происходит быстрее, что Маркс описывал как изменение в органическом составе капитала, и это приводит к поразительным последствиям. Переход от физического труда к умственному полностью изменил классовую структуру и типичные противоречия капиталистических и социалистических обществ. Возросшие возможности хранения информации усилили контроль бюрократии над информацией, в которой она постоянно нуждается. Но социологические подходы к технике, которые рассмотрены в данном разделе, идут гораздо дальше таких эмпирических наблюдений. Более сильная версия марксизма и «критической теории» описывает одержимое техникой общество с сознанием столь узким, что исполненные глубокого смысла заботы традиционной жизни больше не могут существовать. Более слабые версии функционалистской и постиндустриальной теории описывают технику как переменную, имеющую лишь материальный статус, а ориентации на технику - как когнитивно рациональные и обыденные. По моему мнению,
ни одна из этих позиций не является правильной. Идеи, влияющие даже на самые современные общества, не представляют собой когнитивные вместилища подтвержденных фактов; они суть символы, которые продолжают формироваться глубокими эмоциональными импульсами и определяться исполненными смысла ограничениями. 
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013

Еще по теме Социологические описания техники как не смысловой реальности:

  1. VII. О технике способности суждения как основании идеи о технике природы
  2. И Глава 2. Социологическая трактовка социальной реальности
  3. Понятие «техника». Этапы развития техники. Значение науки и техники в экологических процесса
  4. 11. Философия как прояснение механизмов языка и его смысловых функции по работе J1. Витгенштейна «Философские исследования»
  5. КОММУНИЗМ КАК РЕАЛЬНОСТЬ
  6. § 3. Психодиагностическое описание объекта как предпосылка диагностического процесса
  7. Зиновьев А. А.. Коммунизм как реальность., 1994
  8. ТЕХНИКА КАК ТАКОВАЯ
  9. Культура как символическая реальность
  10. Социальная реальность как предмет социологии
  11. § 2.2. Реальность «как она нам дана» -
  12. Глава I. ЭКСПЕКТАЦИЯ КАК ОДНА ИЗ ТЕХНИК ПОНИМАНИЯ
  13. Г л а в а 1. ТЕХНИКА ОБЩЕНИЯ КАК СТАТЬ ЗЕРКАЛОМ
  14. Объяснение явлений и Реальности как не являющихся одинаковыми или разным