Современный скандал: дело «Иран-контрас»

  Дело «Иран-контрас» конца восьмидесятых годов являет собой доказательство сохраняющейся важности культурных кодов, которые мы определили как занимающие центральное место в определении обществом скандала.
Как и в случае с делом о месторождении Типот-Дом, этот более поздний случай включал в себя оценку операций и действий, осуществленных представителями исполнительной власти без ведома и без разрешения конгресса. В конце 1986 года стало известно о том, что небольшая команда людей в администрации Рейгана под предводительством подполковника Оливера Норта продавала оружие Ирану, в обмен на что Иран должен был употребить свое влияние для освобождения американских заложников, которых удерживали различные мусульманские группировки на Ближнем Востоке. Неожиданный поворот заключался в том, что деньги, полученные от продажи оружия, шли на проведение секретной операции в Центральной Америке, направленной
на то, чтобы поддержать антикоммунистическое партизанское движение «контрас» в Никарагуа. Когда эти действия стали известны широкой публике, быстро запустился процесс обобщения, в ходе которого мотивы действий Норта и его соратников, а также отношения и институты, в которые они были вовлечены, стали предметом бурного общественного обсуждения.
Продлившееся неделю совместное расследование конгресса, в котором Норт был ключевым свидетелем, дает хорошую возможность изучить данный культурный процесс, сфокусированный на поразительно различных интерпретациях одних и тех же фактических событий, представленных Нортом и его хулителями. Самым важным для тех, кто осуждал эту аферу, были связанные с ней социальные отношения, которые описывались в терминах контрдемократического кода. Замешанные в деле чиновники из администрации президента виделись своим критикам как элитная «тайная команда», которая действует скрытно и преследует свои собственные частные и незаконные цели, создавая паутину лжи.
«Меры международной политики разрабатывались и воплощались в жизнь весьма узким кругом лиц, который, по-видимому, не включал даже некоторых из самых высокопоставленных чиновников в нашем правительстве. Администрация пыталась тайком сделать то, что пытался не дать ей сделать конгресс. Администрация тайком делала то, чего, как было заявлено всему миру, она не делает»[238].

«Я, однако, полагаю, что эта политика осуществлялась посредством целого нагромождения лжи - лжи иранцам, лжи Центральному разведывательному управлению, лжи министру юстиции, лжи нашим друзьям и союзникам, лжи конгрессу и лжи американскому народу»[239].
«От такого цепенеешь, это, в сущности, страшно. Я спрашиваю не только о вашем участии в деле, но об общем сценарии - о правительственных чиновниках, которые плели интриги и устраивали заговоры, которые прикрылись подставным лицом, козлом отпущения [Нортом]. О чиновниках, которые лгали, создавали неверные впечатления и вводили в заблуждение. О чиновниках, которые пытались создать над правительством уровень, не имеющий к нему отношения, уровень, облеченный секретностью, подотчетный только заговорщикам »[240].
От таких «заговорщиков» нельзя было ожидать, что они станут доверять другим институтам и людям в правительстве; в соответствии со знаковыми основаниями рассуждений с позиции здравого смысла они могли относиться к этим институтам и людям только как к врагам, а не как к друзьям. Это отношение понималось как противопоставленное демократическому идеалу. «В вашем вступительном заявлении проводились сравнения с игрой в бейсбол. Вы сказали, что на поле для игры условия неравные и что конгресс объявит себя победителем. [Но мы] не играем в игру, где есть победители и проигравшие. Такой подход, если можно так выразиться, своекорыстен и в конечном итоге
обречен на провал. Мы все проиграли. То, что произошло, причинило ущерб интересам Соединенных Штатов Америки»[241].
Считалось, что такого рода отношения не только разрушают возможность существования открытых и свободных политических институтов, но и приводят к неизбежно безрассудным и обреченным на провал политическим мерам.
«Великая держава не может проводить свою политику на основе неправды и не утратить доверия. ... На Ближнем Востоке взаимное доверие между нами и некоторыми из наших друзей пошатнулось и даже разрушилось. Политика продажи оружия в обмен на заложников есть четкий сигнал странам Персидского залива, сигнал о том, что Соединенные Штаты Америки помогают Ирану вести войну и идут на компромисс с иранской революцией и что соседям Ирана следует сделать то же самое. Эта политика предоставила Советскому Союзу возможность, за которую он и ухватился и с которой мы сейчас пытаемся разобраться. Эта политика не достигла ни одной из задуманных целей. Аятолла получил свое оружие, в заложниках сегодня еще больше американцев, чем до начала осуществления этих мер, а Иран продолжает подрывать интересы США в регионе. Умеренные силы в Иране, если таковые вообще там были, не набрали силу»[242].
Когда Норт готовился отразить нападки на мотивы своих поступков и на отношения, в которые он был вовлечен, подполковник использовал несколько стратегий. На приземленном уровне он отрицал незаконность своих действий, указывая
не только на различные исторические прецеденты, но и на законное оправдание в виде «Закона о заложниках», который давал представителю исполнительной власти в Америке большую независимость в проведении политики по освобождению находящихся в заложниках американских граждан. Норт также опирался на элементы обобщенных кодов, чтобы защитить и объяснить не только свои собственные действия, но и действия конгресса. Во-первых, он утверждал, что, хотя используемые им методы и те отношения, в которые он вступил, можно поместить внутрь дискурса подавления, они все же были необходимым средством более эффективного поддержания благих целей. Во-вторых, Норт заявлял, что его собственные мотивы в действительности укладываются в дискурс свободы. Наконец, он предположил, что на самом деле в терминах дискурса подавления можно трактовать политику конгресса, а не политику самой администрации президента.
Защищая секретность проводившихся операций и свою ложь конгрессу, Норт отрицал, что им двигали частные побуждения, и обращал внимание слушателей на свои более высокие, всеобщие цели. В весьма патриотических выражениях он утверждал, что секретность и ложь необходимы в мире, которому угрожает антидемократическая советская держава, что, чтобы защитить непорочность американской гражданской жизни, необходимо вступать в контакт с оскверненными группами террористов и что политика, проводившаяся им в Центральной Америке, имела своей благородной целью распространение демократии.

«Если бы мы могли [найти] способ окружить

непроницаемой оболочкой эти слушания, которые транслируются в Москве, и рассказывать американскому народу о секретных операциях, не давая доступа к этим сведениям нашим противникам, я не сомневаюсь, что мы бы так и поступили. Но мы не смогли придумать, как это сделать»[243].
«Вокруг поднимается много шума: “Насколько бездушен должен быть Норт, если он имеет дело с теми самыми людьми, которые убили его товарищей, морских пехотинцев?” Дело в том, что мы пытались сделать так, чтобы в таких странах, как Сальвадор, не погибло еще больше морских пехотинцев»[244].
«Я усердно работал над политической военной стратегией по восстановлению и поддержанию демократии в Центральной Америке, и в особенности в Сальвадоре. Мы стремились добиться демократического разрешения ситуации в Никарагуа, которое наша администрация продолжает поддерживать, а это включало в себя поддержание жизнеспособности “контрас”»[245].
Норт утверждал, что, до тех пор, пока контрдемократические методы используются ведомыми демократическими мотивами, рациональными людьми, эти методы законны и безопасны. «Несомненно, бывает время проявлять терпение и благоразумие, и, несомненно, бывает время, когда необходимо пренебречь бюрократической волокитой. Полагаю, наша надежда в том, что можно обнаружить, что есть хорошие и благоразумные люди, которые проявляют рассудительность в своем по-

нимании закона и в понимании того, что является правильным. И я полагаю, что в нашем случае было так»[246].
Норт весьма убедительно заявлял, что он и есть как раз такой человек. В общественном обсуждении до начала процесса Норт выводился как контрдемократическая фигура. С одной стороны, рассуждали о том, что он - безвольный зомби, слепо подчиняющийся приказам начальства, а с другой стороны, - о том, что он одиночка с макиавеллевскими планами, проводящий собственную политику, основанную на безраздельной преданности делу. В ходе символического оформления во время слушаний Норт сумел опровергнуть эти характеристики, подчеркнув свой деятельный патриотизм и независимость своей роли в Белом доме и в то же время создав ощущение того, что его положение в команде Белого дома контролируется официально.
«Я не тешил себя иллюзиями, что я - президент, или вице-президент, или член кабинета министров, или даже директор Совета национальной безопасности. Я был просто штатным сотрудником, чья способность выполнить дело была испытана. Мои полномочия действовать всегда исходили, как я полагаю, от моего начальства. Военная служба привила мне твердую веру в субординацию. Насколько могу вспомнить, я всегда шел на масштабные действия со специального разрешения, предварительно проинформировав начальство об имеющихся фактах, в том виде, в каком они были мне известны, о рисках и возможных благоприятных последствиях. Я охотно признаю, что на меня рассчитывали, как на человека, ко

торый выполняет порученное ему дело. ... Бывали случаи, когда мои начальники, столкнувшись с необходимостью достичь цели или выполнить трудную задачу, просто говорили мне: “Разберись с этим, Олли”, или “Займись этим”».[247]
Хотя Норт был «патриотом», который полагал, что его поступки и мотивы основаны на дискурсе свободы, он не считал, что действия некоторых других американцев можно понимать таким же образом. Так, он настаивал на том, что был вынужден решиться на то, что сделал, из-за слабого и неуверенного конгресса, который сначала решил поддержать «контрас», а потом отказался от их поддержки; Норт охарактеризовал такие действия конгресса как своевольные и иррациональные, как предательство людей, сражающихся за свободу и против подавления в Центральной Америке.
«Я заявляю вам, что именно конгресс должен принять на себя хотя бы часть вины по вопросу борцов за свободу в Никарагуа. Совершенно ясно, что конгресс виноват, потому что проводил изменчивую, нерешительную, непредсказуемую, говорящую то “да”, то “нет” политику в отношении демократических сил сопротивления в Никарагуа - так называемых “контрас”. Я считаю, что вопрос о поддержке борцов за свободу в Никарагуа нельзя рассматривать так же, как вопрос о принятии бюджета. ... [Эти] люди - живые, дышащие молодые мужчины и женщины, которым пришлось отчаянно бороться за свободу в условиях нерегулярной и беспорядочной поддержки со стороны Соединенных Штатов Америки»[248].

Норт полагал, что конгресс соотносится с дискурсом подавления не только в том, как он относится к «контрас», но и в том, как проводится расследование дела его и его соратников. Заявляя о том, что его слушание не будет справедливым, Норт привлекал внимание к тому, что он считал своевольным применением власти конгрессом, и к лицемерию, с которым конгресс делает исполнительную власть козлом отпущения за свою собственную безрассудную политику. Подполковник совершенно не отказывал конгрессу в доверии, это сами члены комитета конгресса по расследованию относились к нему как к врагу, провозгласили его виновным и объявили, что не поверят показаниям Норта еще до того, как он заговорил. Действия комитета конгресса создавали угрозу осквернения универсальных, вечных правил «игры» в Америке.
«Вы препарируете эти показания, чтобы найти несоответствия и объявить одних правдивыми, а других лжецами. Вы выносите постановления о том, что правильно, а что нет. Вы предъявляете народу показания, которые, как вы считаете, помогут вам достичь ваших целей, а остальными пренебрегаете. Это напоминает бейсбольную игру, где вы - и игрок, и судья»[249].
«Конгресс Соединенных Штатов Америки оставил солдат на поле битвы без поддержки, беззащитными перед врагами-коммунистами. Когда исполнительная власть сделала все возможное в рамках закона, чтобы эти солдаты не были уничтожены наместниками московского режима в Гаване и Манагуа, вы затеяли это расследование, чтобы
возложить вину за проблему на исполнительную власть. Мне это совершенно непонятно»[250].
«В результате слухов, предположений и очерняющих меня намеков меня обвинили почти во всех вообразимых преступлениях - дикие слухи ходят в изобилии»[251]. 
<< | >>
Источник: Александер Дж.. Смыслы социальной жизни: Культурсоциология. 2013

Еще по теме Современный скандал: дело «Иран-контрас»:

  1. Книга третья ЕВРОПЕЙСКИЙ СКАНДАЛ
  2. Иран
  3. Персеполь Иран, около 520-330 гг. до н. э.
  4. Что за «скандал в философии: устроили Беркли и Юм?
  5. СРЕДНЯЯ АЗИЯ И ВОСТОЧНЫЙ ИРАН В VI В. ДО н. э.
  6. Б.И.Кузнецов. ДРЕВНИЙ ИРАН И ТИБЕТ ИСТОРИЯ РЕЛИГИИ БОН, 1998
  7. ГЛАВА 6 ДРЕВНЕЙШИЙ ИРАН И СРЕДНЯЯ АЗИЯ. СОЗДАНИЕ ПЕРСИДСКОЙ ИМПЕРИИ АХЕМЕНИДОВ
  8. Военное дело
  9. Первое дело
  10. Глава 4 ДЕЛО А.Г. ЧЕРНЫШЕВА
  11. Дело о христианах