<<
>>

НЕМЕЦКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Немецкая историография, посвященная собственно истории Литвы, относительно невелика и касается лишь некоторых вопросов. Это, во-первых, вопросы литовско-прусской исторической географии (работы А. Бецценбергера, представляющие серьезный вклад в исследование предмета, чего нельзя сказать о тенденциозных штудиях Г.
Мартенсена и Г. Гейн- риха). Истории взаимоотношений Литвы с Орденом посвящена другая группа работ. Это прежде всего книга Р. Крумбгольца, касающаяся Жемайтии, а также исследования К. Форштрей- тера. Наконец, изучением литовской языческой идеологии плодотворно занимались В. Маннгарт, А. Брюкнер, Г. Бер- тулейт и М. Фасмер. Этим, если не считать старинного курса истории Литвы А. Л. Шлецера, и исчерпывается перечень немецких работ, непосредственно относящихся к нашей теме. Но немецкая историография, всесторонне разрабатывая историю немецкого Ордена и его деятельности в Восточной Прибалтике, привлекла и обширный материал, характеризующий экономическое, политическое и культурное развитие коренного населения части Поморья — пруссов, а также политику некоторых европейских держав и папской курии в отношении агрессии немецких рыцарей на Восток. Понятно, что мы не можем пройти мимо этих работ потому, что нам далеко не безразлична судьба пруссов, этнически близких литовцам, и, кроме того, нас интересует все, что может помочь пониманию международных, внешнеполитических условий образования государства в Литве. Немецкая историография Пруссии поистине необъятна (лучшая ее библиография принадлежит Э. Вермке), но проникнута она одним стремлением — показать немецкий Орден как носителя высшей культуры, превознести его и прославить. Эта историографическая тенденция вполне соответствовала агрессивным политическим целям прусского юнкерства и немецкой буржуазии. Но, даже трудясь над решением этой задачи, многие исследователи привлекли разнообразные новые источники и соз дали работы более широкого значения. Прежде всего это относится к многочисленным и очень ценным источниковедческим трудам М. Перльбаха, к исследованиям Г. Ратлефа, Р. Линдера, П. Экке и др. (о ливонской Рифмованной хронике), А. Серафима (о Франциске де Молиано), В. Циземера (о хронике Николая из Ерошина), Г. Бауера (о хронике Петра Дюсбурга), А. Томаса и Г. Мюллера (о дорожниках), а также к работам по истории прибалтийского права (Ф. Г. Бунге, Б. Фрост, Г. Киш и др.). Фундаментальные труды посвящены социально-экономической истории Пруссии. Изучая прежде всего историю немецкой экономической колонизаторской политики, авторы этих трудов вместе с тем не только охарактеризовали структуру и функции орденского аппарата экономического управления, основные тенденции экономической политики Ордена, но и пролили свет на социально-экономическое положение коренного населения под властью Ордена и даже на его жизнь и быт времени существования федерации независимых прусских земель. Здесь надлежит упомянуть исследования Г. Аубина, В. Брюн- нека, Г. Цлена, Р. Плюмицке, Е. Вильке и Е. Эльснитц. Политическая история Восточной Прибалтики представлена серией работ, начиная от сводного труда А. Л. Шлецера и кончая монографиями Э. Боннеля, Ф. Шварца, Л. Арбузова и др. Эти работы богаты фактами, но пронизаны идеей апологии Ордена.
Политическая история Пруссии под пером немецких дворянско-буржуазных ученых также превратилась в эпопею завоевания прусских земель немецкими рыцарями. Но и такие работы приносят пользу историку Литвы, помогая правильнее оценить те силы, против которых пришлось бороться народам Прибалтики и Литвы. Из работ по этой тем© следует назвать многотомные труды И. Фойгта и А. Эвальда, а также монографии К. Ломейера. Кроме того, несколько крупных исследований специально посвящены истории Ордена в Пруссии — работы О. Циппеля, К. Касиске, X. Кроль- мана, Э. Машке и др. Много внимания было уделено немецкой буржуазной наукой (в чем ей содействовала и скандинавская наука, представленная публикациями на немецком языке) жизнеописаниям наиболее крупных деятелей той поры: руководителей Ордена» вроде Германа фон Зальца (Э. Каспар); проводников политики курии, вроде кардинала Вильгельма из Сабины (Г. А. Дон- нер); наиболее крупных панских агентов — миссионеров, вроде Бруно из Кверфурта и Адальберта из Праги (А. Кольберг, Г. Фойгт), епископа Христиана (Ф. Бланке) и др. Немало сделано и по истории политических и экономических взаимоотношений Ордена с другими странами — с рыцарскими коло- пиями «святой земли» (Г. Прутц), с папской курией (В. Фридрих), с Русью (Г. Шрёдер, JL К. Гётц). Имеются немецкие работы, специально посвященные отдельным вопросам истории самих древних пруссов,— таковы исследования М. Тёппена, который внес много нового в изучение их истории вообще; работы О. Гейна и Б. Мартини — по истории хозяйства пруссов; серия работ В. Герте, В. Ла- бома, а также шведа Г. Аберга — по материальной культуре; внешние связи пруссов отражены в группе работ, касающихся прусско-скандинавских (И. Гарттунг, О. Монтелиус, М. Эберт, Б. Иерман и др.), а также прусско-английских (К. Газен- камп, А. Горп и др.) взаимоотношений. Наконец, надо принять во внимание и огромную публикаторскую работу, выполненную немецкими историками-архео- графами (Ф. Г. Бунге, Т. Гирш, М. Тёппен, Э. Штрельке и др.)г издавшими корпусы актовых документов по истории ливонского и прусского Орденов, по истории епископств Помезании, Вармии и Самбии, а также собрание немецких средневековых хроник. Много сделано немецкими учеными для изучения прошлого Пруссии, но, как уже отмечено в науке 947, истории прусского народа они так и не создали. Развитие концепции немецкой дворянско-буржуазной историографии Прибалтики зависело от ее взгляда на значение Ордена — главного и наиболее опасного врага независимости народов Восточной Прибалтики. Апология Ордена закрыла немецким историкам путь к объективному анализу истории не только Литвы, но и Восточной Прибалтики. Обратимся к рассмотрению взглядов некоторых наиболее видных PI типичных для данного направления науки представителей этой историографии. Историографическая традиция этого рода, делившая народы на «доисторические» и «исторические», очень стара, она восходит еще к немецким средневековым хроникам 948. Она ярко выражена в труде современ ника Н. М. Карамзина, известного историка А. Л. Шлецера, который писал: «.. .до появления у литовцев государства они жили, разумеется, как дикари: ибо где во всей 6000-летней мировой истории есть хоть один пример, чтобы люди без государства жили по-людски? Дикари, однако, но имеют истории, но лишь, как звери, подлежат природоведению» 949. Относительно создания государства в Литве А. Л. Шлецер откровенно изложил взгляд, который впоследствии не раз встречается, менее ясно сформулированный, во многих трудах. Дело, по его мнению, в том, что окрепли Русь и Польша — соседи Литвы — и начали воевать, а «завоеватели, как и тигры и потоки, уже не раз имели в этом мире ту заслугу, что они понуждали людей, прежде разбросанных, объединяться из страха перед ними в государства и становиться людьми (men- schlich zu werden). Так возникли Новгород и Киев из страха перед норманнами и хазарами; так, кажется, «Польша возникла из страха перед франками; так и Литва — из опасения перед Польшей и русскими» 950. Новое государство создали князья посредством грабежа 951. Восхвалением мнимых исторических заслуг Ордена пронизаны многие труды. В книге Р. Крумбгольца исследуется вопрос о взаимоотношении Жемайтии с немецким Орденом. Автор сделал опыт характеристики политических границ Жемайтии (уточненных позднее С. Заянчковским), привел интересные сведения относительно экономики этой страны, ее политического строя, который он, вслед за М.Тёппеном 952, расценивает как «аристократическую территориальную структуру» 953. Вопроса о происхождении этой «структуры» автор не касается. Однако центр тяжести и смысл книги в другом: не захват богатств Жемайтии, а «здоровая» орденская политика — вот что требовало устранения жемайтского клина между владениями прусского и ливонского Орденов; т. е. само географическое положение страны требовало наступления рыцарей 954. «Как эта борьба началась, как Орден, не раз бывший у цели своих стремлений, в конце концов, все же потерпев крушение своих планов, должен был признать, что кровь столь многих его сынов пролита напрасно—вот что составляет задачу настоящей работы» 955, т. е. это не история Жемайтии, а история агрессивной борьбы и неуспеха Ордена в ней. Весьма подробно, используя свежие источники, изобразил автор борьбу Ордена против Жемайтии, дав ей в основном правильную периодизацию (1236—1283, 1283—1341 гг.); потому всякий, кто будет изучать историю освободительной борьбы жемайтов как один из важных факторов образования и развития Литовского государства, воспользуется этой книгой. Автор признает, что в течение ста лет жемайты мужественно и стойко сражались за свободу и что к 1341 г., хотя они и потеряли некоторые крепости, а на границе появилось несколько немецких замков, независимость ими была сохра- йена, и лишь будущее могло показать, на чьей стороне окажется победа956. Аналогичный угол зрения избрали и немецкие историки Пруссии. Почти вся их энергия ушла на описание немецкого наступления на Прибалтику. Одной из наиболее фундаментальных работ на эту тему является четырехтомное исследование A. JI. Эвальда «Завоевание Пруссии немцами». Освободительная борьба пруссов, как и эстонцев и латышей, яркая и поучительная сама по себе, была важным фактором, влиявшим на процесс становления и развития Литовского государства. В книге A. JI. Эвальда собраны и систематизированы факты, среди которых историк пруссов, исследователь их борьбы за независимость может найти немало нужного. Но факты эти довольно однообразны, ибо автор подобен хронисту Петру Дюсбургу, перенесенному в XIX в. По хронике Дюсбурга рисует он историю крестоносного разбоя, дополняя ее данными о международных отношениях, которыми не располагал старый хронист, т. е. сведениями о папской курии, империи, а также Польше, Чехии и других странах, заинтересованных в прибалтийском вопросе; включил автор в свою книгу и биографические данные о магистрах, ландмейстерах, епископах и т. п. деятелях. Книга внутренне противоречива, ибо автор рисует картину жестокого истребления пруссов, а толкует о приобщении Орденом народа к христианской культуре 957. Если бы даже истребленных пруссов хоронили по христианскому обряду, то и тогда подобное массовое приобщение к этой культуре едва ли заслуживало апологии. Автор сам чувствует это противоречие и потому кое-где снабжает текст просвещенными сожалениями о вызванной временем жестокой и предательской политике Ордена: «И то и другое, предательство и жестокость, тянутся через всю последующую войну; именно это, невзирая на обычно отважные прекрасные действия рыцарей, часто отталкивает нас от них и часто влечет на сторону побежденных пруссов» 958. Но автор стойко преодолел это влечение и в своей книге не сделал различия между освободительной борьбой пруссов и завоевательным разбоем Ордена. Говоря об обвинениях, выдвинутых против Ордена его противниками в 50-х годах XIII в., в варварском угнетении покоренных, автор замечает, что в них было «зернышко правды» 959, но что «в целом» в орденских владениях Пруссии господст вовали «хорошая дисциплина и порядок» 14. Ниже, однако, он сам пишет, что «население попало в крайнюю нужду,бедность, нищету» 960, что оно было чуждо и враждебно Ордену 961. Лейтмотив книги остается неизменно один: «Мы, немцы, должны радоваться, что Орден создал новую пограничную область, в которой рядом с христианством также и немецкая жизнь пустила сильные корни, и где позднее вырос один из крепких стволов (resp. родов) нашей Германии,—это было благословенное деяние» 962. Дюсбург, сообщая тенденциозные легенды и предания о доблести рыцарей и жестокости язычников, содействовал воспитанию членов Ордена в духе ненависти и жестокости к покоренным; унаследовав его факты и идеи, А. Л. Эвальд своим трудом служил делу юнкерско- буржуазного «германизма» 70—80-х годов XIX в. Изложение событий дано по «завоеваниям»: «Завоевание Помезании», «Завоевание Погезании» и т. д., впрочем, с одним любопытным исключением. Том первый, заканчивающийся на 1242 г.— кануне восстания пруссов, доведен лишь до захвата ливонскими рыцарями Изборска и Пскова и сопровожден выводом: «Таким образом этот первый поход Ордена, который он предпринял для обеспечения безопасности немецких владений на Двине и Эмбахе (Эмайые.— В. Г1.), сопровождался хорошими результатами» 963. Для соблюдения объективности автору следовало вспомнить и о битве на Чудском озере, тогда 1242 год как грань событий приобрел бы должное обоснование; правда, результаты похода выглядели бы не столь хорошими. Ошибочно трактует автор и вопрос о значении монгольского нашествия для Прибалтики. Он устанавливает, что прямого отношения к Пруссии это нашествие не имело, следов похода сюда нет 964, но утверждает, что оно оказало положительное влияние на язычников, содействуя подъему их борьбы 965. Едва ли. У пруссов были и без того достаточно веские основания для борьбы, нашествие же, ослабив Русь и Польшу, было в середине XIII в. объективно на руку Ордену. Наконец, автор разделяет еще одну мысль, которой особенно посчастливилось в последующей немецкой историографии. Он считает, что причина борьбы между Орденом и епископами (в частности, Христианом) коренилась в разности их целой: один стремился покорить, другой — просветить 966. Эта мысль стала предметом дискуссии среди немецких ученых новейшего времени, которые как будто совсем забыли, что и для Ордена, и для епископа главной целью оставался захват прибалтийских земель. Э. Каспар посвятил свой труд Герману Зальца, который был «реальным политиком» и умел использовать в своих целях и папскую курию и враждебных ей германских императоров: он не отличался принципиальностью 967. Автор привел интересные данные о ранних этапах деятельности Тевтонского Ордена в Венгрии, о борьбе за земли между Орденом и епископами, он справедливо оценил воззвания курии и империи к народам Прибалтики как продукт имперской пропаганды 968, но общий вывод о значении этих сил для Ордена сделал неправильный: «не благосклонность императора и еще менее милость папы, а меч рыцарей и политическое искусство великих магистров создали Орденское государство»969. Орден не решил бы своей задачи без притока рыцарей из Тюрингии, Саксонии, без идеологической и организационной помощи курии, сумевшей привлечь к содействию Ордену даже Чехию, Польшу и другие страны. Нет нужды говорить, что и для этого автора Орден — форпост христианской германской культуры970. Другой автор, Ф. Бланке, посвятивший свои работы епископу Христиану, напротив, идеализирует политику курии и ее ставленника. Автор будто забывает о делах курии в Венгрии, на Руси, в Финляндии,— словом, в Восточной Европе. По мнению Ф. Бланке, на место бескорыстного просветителя пришел алчный завоеватель, подчинивший святое дело духу насилия, политике 971. Специальную работу о немецком Ордене в Пруссии написал Э. Машке, сопроводив ее подзаголовком «Завоевание и обращение в прусско-балтийской миссии XIII в.». Здесь анализ окончательно сдвинут в ошибочную плоскость: миссийный характер Ордена подразумевается сам собой, и в центр изучения поставлены противоречия между Орденом и курией, как противоречия между двумя формами миссии. Но всякому непредубежденному исследователю ясно, что церковь не чужда политике, она — лишь орудие последней, и коллизия, которую так красочно живописал Э. Машке, надуманная; от мирского тогда отмежевывались либо правоверные простаки, либо лу кавые папские демагоги. Собрать их заявления — дело нетрудное, но свести к ним Drang nach Osten значит дать хоралам заглушить звон динариев св. Петра. Мысль автора состоит в том, что меч пресек первоначальную папскую идею миссии, а на ее место поставили другую, орденскую. Он полемизирует с Ф. Бланке, который критически оценивал Орден: «в конце концов не только германизация, но и христианизация Пруссии покоится на Ордене и его действиях, а не на методах Христиана» 972. Конечно, Орден не безупречен. Он «не всегда обладал дисциплиной крестоносцев, и происходило кое-что, чего он не хотел и не одобрял», но «война имела свои собственные законы» 973, а папство — свои планы. Курия «рассматривала силы, участвующие в политике миссий,— были ли это отдельные священники, корпорации или светские князья,— лишь как факторы целого, которое она одна направляла и оберегала», и «сбалансирование соперничавших сил могло лишь обеспечить ее авторитет»974. Неосновательно считая первых миссионеров чуждыми делу Ордена, автор пишет, что «папство допустило падение истинного миссионера в пользу государственных деятелей и солдат креста; политическое развитие папства требовало и от миссии большего политического размаха» 975. Влияние освободительной борьбы пруссов на смену форм «миссии» автор не изучает. Автор начал интересную работу по комплексному изучению договоров между завоевателями и аборигенами Прибалтики, но он искал в них не отражение борьбы народов за свободу, а прежде всего борьбу рыцаря с монахом 976. И общий вывод Э. Машке в том и состоит, что «рыцарь победил монаха»977. Эта работа — ловкая попытка идеологической реабилитации и рыцаря, и монаха. Над пей витает тень A. JI. Эвальда. Как мы видели, подобные идеи немецких историков вводили людей в заблуждение, они получили отклик в польской и литовской историографии. Как бы то ни было, документы, привлеченные немецкими историками, помимо их воли, обнажают корыстные распри в среде захватчиков и помогают правильнее оценить политику всех участников агрессии. К серии перечисленных исследований примыкает опубликованная в Хельсинки книга Г. А. Доннера, содержащая характеристику деятельности одного из виднейших проводников политики курии в северо-восточной Европе, кардинала Вильгельма. Автор менее связан традициями германской «миссии» и полагает, что и мирная, и вооруженная миссии были равно богоугодны 978. Автор здраво характеризует Вильгельма как крупного политика, бывшего под стать Герману Зальца;он тоже умел прекрасно балансировать между империей и папством979; он ни в коей мере не собирался менять нормы и формы эксплуатации, введенные Орденом в Прибалтике 980; он — видный организатор наступления рыцарей на Русь 981. Занимаясь биографией Вильгельма, автор освещает колонизацию уцелевшего от христианства куска Европы силами Германии, Дании и Швеции982; в его книге можно найти немало нового о противоречиях между курией, Орденом и Данией 983. Кардинал представлен активным деятелем фискальной политики курии: он сумел выжать «большую сумму» из датского короля 984, сорвал 4 тыс. марок с Англии 985, получил 30 тыс. марок с Норвегии 986 и т. д. Обычно, когда заходит речь о папской «миссии» на Восток, буржуазные исследователи забывают, что направляли ее крупнейшие финансисты, ибо папы ворочали колоссальными капиталами, поклоняясь золотому тельцу с не меньшим рвением, чем пруссы своим языческим богам. После второй мировой войны и образования Федеративной Республики Германии здесь, а также отчасти и в Австрии, старые идеи немецкой империалистической историографии нашли новое выражение в публикациях М. Тумлера, В. Губача и других по истории Ордена, в новой книге А. М. Амманна по церковно-политической истории. Вышли и некоторые работы В. Юнгфера, М. Гельманна, Г. Шплита и других, относящиеся к истории Литвы. Книга А. М. Амманна, изданная на немецком языке в Вене, не является специальным научным исследованием. Это — учебное пособие — «Очерк восточнославянской церковной истории». Историю церкви этот автор рассматривает главным образом в плоскости внешних сношений и влияний, почти не связывая ее с внутренними экономическими и политическими условиями общества. В свое время мы возражали против данной автором трактовки политики курии в Восточной Европе 987. Ныне автор ?стал более скуп на похвалы курии за распространение «западного культурного влияния», но зато он замалчивает и активную поддержку курией агрессии на Востоке, маскирует ее экономические и политические цели. Он повторяет уже известную нам мысль о том, что мирские дела Ордена нарушили чистоту миссии: «Папы Клемент III, Целестин III и Иннокентий III рассматривали миссию, как чисто папское предприятие. Но и они были детьми своего времени. И они были того мнения, что каждый, кто после крещения оставит веру, делается виновным в тяжелом проступке не только перед богом, но и перед людьми и должен силой быть приучен сохранять верность и силой же защищен от всех, кто ему в этом захочет воспрепятствовать. Таким образом, психологически оказалось необходимо иметь вооруженное войско, которое могло бы взять на себя эту задачу» 988. Выходит, что не экономические, а психологические мотивы побуждали курию поддерживать наступление на народы Восточной Европы. Автор хочет сказать, что силы, собранные курией, вышли из ее повиновения и потому грубые действия Ордена вызвали вражду к «Западу». Он так и пишет: «Накопленная в них (речь идет о Риге и Ордене.— В. П.) религиозная и мировоззренческая сила (weltanschauliche Kraft) со всеми ее людскими мнениями, по самой своей природе не могла оставаться бездеятельной». Уже скоро, в 1207 г., епископ оставил «линию пап» и принес ленную присягу немецкому императору и. Затем начались войны, с победами и поражениями, что и «укрепило окончательно вражду к Западу. Именно латиняне во имя креста (только ли креста?— В. П.) воевали против них, именно они завоевали Константинополь» 989. Верно, что Орден был наиболее циничным выразителем той политики курии, которую А. М. Амманн пытается обелить. Нои курия посылала в Восточную Европу, в Ригу и в Орден не философов и богословов, а отряды рыцарей, включая и тех, которые у себя на родине подлежали карам за разбои. Сочинения историков-реваншистов встречают решительный отпор в марксистской науке Германской Демократической Республики 46. Не все, однако, смотрели, на историю Литвы глазами И. Г. Устрялова и А. Л. Эвальда. Внимание многих передовых мыслителей Германии, России, Польши привлекала история литовского народа, в частности, его освободительная борьба с рыцарями Ордена, его культура. Эти люди не оставили специальных исследований по истории Литвы, но оценивали ее прошлое как гуманисты. Немецкий философ И. Г. Гердер писал: «Человечество ужасает кровь* которая здесь проливалась в долгих диких войнах до тех пор, пока древние пруссы не были окончательно истреблены, а курши и летты обращены в рабство, под игом которого они томятся еще и ныне» 990. Он мечтал о времени, когда эти народы вновь обретут землю и свободу, гнусно украденную у них рыцарями. Немецкие поэты восторгались литовским эпосом. «Сегодня я встретил редкость, которая меня бесконечно позабавила,— писал Г. Е. Лессинг.— Некоторые литовские Dainas или песенки, как их поют литовские девушки.— Какое наивное остроумие!— Какая пленительная простота! — Отсюда можно заключить, что под каждой полоской неба рождаются поэты и что пылкие чувства не являются привилегией цивилизованных народов» 991. Ему вторил В. Гёте, приветствовавший немецкое издание дайн 992: «Эти песни надо рассматривать как вышедшие непосредственно из народа, который стоит много ближе к природе, а следовательно, и к поэзии, чем просвещенный мир» 993. Литовские предания вдохновляли А. Шамиссо 994 и П. Мериме 995. Свободолюбивую Литву, ее природу воспел великий польский поэт Адам Мицкевич, который считал, что история Литвы представляет «благородный материал для поэзии». Достаточно назвать его поэмы «Гражина», «Конрад Валленрод» и др. Немец кий рыцарь-—это «пес, разжиревший на литовской крови». Литовцам «легче лечь костьми в борьбе кровавой, чем увидать врага в своем дому». Поэт ие забывал Литву даже в крымских сонетах53. А. С. Пушкин писал, о пребывании своего польского друга в Крыму: «Там пел Мицкевич вдохновенный И посреди прибрежных скал, Свою Литву воспоминал»54. В варшавском общество друзей науки К. Богуш прочитал в 1806 г. доклад «О начале литовского народа и языка». В противоположность полонизаторам от науки он требовал внимания к народу, который, кроме языка, «никаких других памятников не имеет» 55, и спорил с теми, кто называл этот язык хлопским и убогим. В России великодержавные схемы официальных историков встречали решительное осуждение передовых умов. О трудах того же Н. Г. Устрялова революционный демократ А. И. Герцен отзывался, что они написаны «по трафаретам министра Уварова и по мотивам Николая Павловича» 56. Лучшие прогрессивные традиции передовой мысли прошлого были унаследованы советской литванистикой. 5. ПРОБЛЕМА ОБРАЗОВАНИЯ ЛИТОВСКОГО ГОСУДАРСТВА В СОВЕТСКОЙ И НАРОДНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ Изучение досоветской литовской историографии вопроса показало, что в теоретическом отношении ей свойственны такие черты, как отрицание исторической закономерности, а потому— «осторожность», прикрывающая агностицизм; отрицание первенствующего значения экономики в истории и отрыв политики от экономики; отрицание классовой природы государственной организации общества, а потому стирание гранен между классовым и доклассовым строем и смешение таких категорий, как род, семья, племя, община; отрицание творческой роли народных масс в истории, а потому переоценка роли личностей — князей, полководцев. Следовательно, ей присущи те же черты, что и русской (да и не только русской) социологии, 53 См. Адам Мицкевич. Избранные произведения, т. I. М., 1955, стр. 320, 284, 292, 180. 54 А. С. Пушки н. Путешествие Онегина. Поли. собр. соч., т. 3, М. 1954, стр. 155. 68 X. В ohuszi, str. 151 и др. 66 А. И. Герцен. Сочинения, т. X, Птг., 1919, стр. 377. осложненные [зачастую изрядной долей великодержавного и местного национализма. Теория марксизма по вопросу о происхождении государства, наиболее полно изложенная Ф. Энгельсом в труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства», была в целом враждебно встречена дворянско-буржуазной историографией 996. В защиту марксизма и против идеалистических концепций социологов-метафизиков — теоретических столпов старой отечественной историографии — неоднократно выступал Г. В. Плеханов 997. В. И. Ленин с первых же шагов своей революционной и научной деятельности отстаивал и развивал теорию марксизма по вопросу становления классов и образования государства 998. Эта теория восторжествовала в нашей историографии после победы Великой Октябрьской социалистической революции. Новая историография сравнительно молода: советская русская, украинская и белорусская насчитывает сорок лет своего существования, литовская немногим более пятнадцати, а народно-демократическая, польская и немецкая,— десяти лет. В советской историографии проблема образования государства по праву заняла одно из центральных мест. Произошло это далеко не сразу. Только когда было покончено со «школой» М. Н. Покровского, этот вопрос получил в историографии правильную научную постановку: проблема образования государства была поставлена в связь с генезисом феодального способа производства. Советские историки решают проблему образования государства, исходя из исследований, произведенных в свое время К. Марксом и Ф. Энгельсом, и тех теоретических выводов, которые были получены ими, но, как мы видели, отвергнуты современной им и позднейшей буржуазной историографией. Труды Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, Л. В. Черепнина — в плане историческом, историко-юридические исследования С. В. Юшкова, А. А. Зимина, историко-археологические работы П. Н. Третьякова, Б. А. Рыбакова и других — на русском материале, штудии выдающихся историков Г. Ловмянь- ского, К. Тыменецкого, а также и других ученых — на польском, Э. Мольнара — на венгерском, во многом прояснили эту проблему, хотя некоторые ее существенные стороны и поныне остаются в тени. Уяснению этой сложной проблемы немало содействовали труды по медиевистике, среди которых особенного внимания заслуживает последняя монография А. И, Неусыхина. На основе широких научных изысканий созданы обобщающие коллективные труды по истории Украины, Белоруссии, Латвии, Эстонии, Литвы, «Очерки» по истории народов СССР; вышли в свет фундаментальные работы по истории Польши — непосредственного соседа Литвы. Эти исследовательские и обобщающие издания имеют для историка древней Литвы неоспоримое значение в двух отношениях. Во-первых, они представляют собой драгоценный опыт анализа проблемы образования феодального государства как имманентного процесса истории общества; позволяют выявить сильные стороны этого опыта и использовать их, а также обнажают и некоторые слабые его стороны. Во-вторых, эти труды, поскольку в них пересматриваются прежние представления об уровне развития и характере строя общества на Руси, в Польше и других соседних Литве странах, открывают возможность по-иному взглянуть и на внешнеполитические условия образования государства в Литве. Специальных исторических исследований, посвященных проблеме генезиса феодализма и образования государства в Литве, как имманентного обществу процесса, пока что нет; в сводных трудах имеются по этому вопросу лишь краткие общие соображения. В курсе русской истории М. Н. Покровского сведения о Литве носят случайный характер 999. Н. А. Рожков в новом издании «Русской истории» несколько иначе, чем прежде, оценил древнюю Литву, но и с этой оценкой трудно согласиться’, «до половины XIII века состояние Литвы было обычным и типичным состоянием варварства»; люди жили «по преимуществу охотой и скотоводством», а «землевладение было вольным или захватным на основе кровных союзов»; власть основывалась «исключительно на кровном начале, на родовом старейшинстве» 1000. Об образовании государства сказано буквально следующее: «...развитие земледелия повело к образованию единого Литовского государства из Литвы и Жмуди при Мин- довге» 1001. Ю. В. Готье тоже низко оценивал литовское хозяйство, считая земледелие «чем-то вроде подсобного занятия»1002. Общественный строй Литвы накануне договора 1219 г. рисуется Ю. В. Готье в следующем виде: «Над обыкновенными родовладыками возвышались главы особенно многочисленных и сильных родов и такие вожди, которые захватывали власть над несколькими родами, над отдельными ветвями племени или над местностью, объединяемой географическими условиями. Их власть могла быть временной; в иных случаях она переходила в наследственную, чем намечался процесс феодализации» 1003. Государство, по мнению Ю. В. Готье, возникло ввиду угрозы извне, она привела «внутренние литовские области к государственному объединению вокруг наиболее крупных феодальных вождей» 1004. Гораздо правильнее были поставлены все эти вопросы украинским историком К. Гуслистым. Хотя и кратко, но вполне четко им разграничены внутренние предпосылки и внешнеполитические условия возникновения государства 1005; правильно оценено вхождение белорусских и других земель в состав Литвы как меньшее для них зло; справедливо подчеркнуто и значение образования Русского централизованного государства для судеб Литвы 1006. В. В. Мавродин, изучая судьбы украинских северских земель в XIV в., также пришел к выводу, что «княжие усобицы и татарское иго» заставили, в частности, «горожан-брянцев, организованных в сильное вече, тяготеть к «не рушившей старины» и «не вводящей новины» Литве1007 . Столь же ясный взгляд на этот предмет высказал и историк права С. В. Юшков. В XII в. «у литовцев стал развиваться процесс разложения родо-племенных отношений», причем «общий ход общественно-экономического развития» вел к феодализму, а не к рабовладельческому обществу. «Потомки литовских старшин — рикасы и кунигасы постепенно становятся крупными феодальными землевладельцами, превращавшими основную массу свободных общинников в рабочую силу своих владений»; к середине XIII в. «в результате дальнейшего развития производительных сил» определились предпосылки для объединения Литвы «в одно крупное, относительно централизованное феодальное государство»; это объединение и было произведено «одним из крупнейших кунига- сов Миндовгом» 1008. Присоединение к Литве русских княжеств «было вызвано не военной их слабостью» или храбростью литовского войска и полководческими качествами литовских князей, а тем, что они «смотрели на власть литовских князей как на наимень шее зло, по сравнению с властью золотоордынских ханов ж немецкого ордена» 1009. Однако единства среди наших исследователей во взгляде на уровень развития древней Литвы нет. В истории народного хозяйства П. И. Лященко читаем, что до половины XIII в. Литва была «слабо заселена. Население занималось преимущественно охотой и скотоводством, отчасти примитивным земледелием». Были распространены ремесла — гончарное, ткацкое, кожевенное, смолокуренное» 1010; на следующей странице сказано иное, а именно, что в XIII в. литовцы «занимались как основной отраслью народного хозяйства земледелием, частью скотоводством и охотой» 1011. Литва, согласно мнению этого ученого, делилась «на ряд племен», управлявшихся «племенными князьками. Родовые отношения распадались, зарождалось частное землевладение»; в XIII—XIV вв. «впервые под влиянием агрессии со стороны тевтонских рыцарей отдельные литовские феодальные княжества и племенные области» объединились в Литовское государство, «присоединив к нему Жмудь и часть полоцких и туровских княясеств» 1012. Но и этот автор не сомневается, что в XIV в. «Литовское княжество представляло собой типичное феодальное государство с крупным княжеским и боярским хозяйством, основанным на труде зависимого крестьянства и отчасти на рабском труде»1013. Сельскому населению Литвы XIV—XVI вв. отведено должное место в истории русского крестьянства Б. Д. Грекова. Автор подчеркивает преемственность развития белорусского крестьянства как сословия феодального общества от древнерусского и определяет его место в связи с общей эволюцией крепостнических отношений 1014. Б. Д. Греков полагает, что в XIII—XV вв. и частновладельческие и господарские крестьяне великого княжества, как правило, «сидели» на оброке, причем в состав тяглых обоброченных крестьян входили как лишенные права перехода, так и обладавшие им1015. Это было время, когда, как полагал Б. Д. Греков, «вся масса крестьян (независимо от того, на каких землях они жили), сохранявшая элементы общинного строя, платила государству со своих дымов-дворищ полюдье-подымное (позднее — посошное). Вместе с тем те из крестьян, которые нахо- дились под властью частных владельцев-феодалов, кроме государственного тягла, обязаны были выплачивать своим хозяевам ренту, известную в северно-западной Руси под несколькими видами: «дякло» (annona ducal is) — ежегодный сбор сельскохозяйственных продуктов для содержания феодала, «баран», «половщину», «стадии» и т. д. Крестьяне были обязаны также давать подводы по требованию феодала или великого князя; обязаны они были «повозом» и т. д. Перечислить все разновидности этого рода повинвостей довольно трудно» 1016. Немало ценных мыслей по истории ранней Литвы высказал и В, И. Пичета, хотя специальных исследований по этой теме он не оставил. Глубоко исследуя историю Литовского великого княжества XV—XVI вв., В. И. Пичета делал содержательные экскурсы и в более ранние периоды 1017, а также написал работы по историографии Литвы 1018. Особенно интересны соображения, высказанные В. И. Пичета в последние годы его жизни и не получившие отражения в написанной им главе по литовской истории вузовского учебника (в ней В. И. Пичета пишет о племенах и объединениях вождей и племен в Литве XIII в. 1019). Это мысли о взаимоотношениях между литовской и белорусской народностями (возникновение последней автор справедливо относит к периоду феодальной раздробленности 1020). Вот главные соображения В. И. Пичета по этому вопросу: «немецкая агрессия на Литву и Подвинье и угроза со стороны монголо-татар толкали Литву на союз с русскими областями. Агрессия с Запада и угроза с Востока, в свою очередь, заставляли феодальные русские княжества искать опоры в молодом Литовском государстве. Распространение власти литовских князей на всю территорию Западной Руси — факт большого политического значения. Политическое единство, конечно, должно было содействовать взаимному обогащению и скрещению ранних славянорусских этнических элементов, на базе которого и образовался белорусский народ» 1021. Помимо этнических взаимоотношений, В. И. Пичета касается и общественных: «белорусские земли составляли основу экономической мощности великого княжества Литовского, это только усиливало значение Руси в его составе. Северо- западные русские земли вошли в состав великого княжества Литовского с развитыми уже феодальными отношениями, тогда как в Литве только начинался процесс их становления» 1022. По существу здесь сформулирована уже идея синтеза. О классовой природе литовского властвования В. И. Пичета писал следующее: «Литовская знать наступала на русскую народность вообще, ибо на данном этапе общественно-политического развития русские феодалы выступали как представители интересов русской народности. Однако юридическое уравнение в гражданско-правовом отношении литовских и русских феодалов явилось началом сближения их между собой на основе общности классовых интересов. Поэтому на крестьянские и городские массы ложилась вся тяжесть борьбы за сохранение своей народности против шляхетско-католической агрессии» 1023. В целом авторы перечисленных трудов, ие производя, как видим, специальных изысканий по интересующей нас теме, основательно продумали ее теоретически и высказали ряд общих соображений, которые интересны и подлежат проверке на основе изучения фактов. Зато много сделано для исследования этой проблемы в плане историко-археологическом прежде всего в самой Литве, в Прибалтике. Генезис феодализма получил отражение в трудах Р. Куликаускене, П. 3. Куликаускаса, А. 3. Таутавичуса, П. Ф. Тарасенко, П. В. Дундулене и обобщающих статьях известного эстонского археолога X. А. Моора. Исследование образования государства в Литве облегчено трудами К. Яблонскиса, Д. Л. Похилевича, Ю. М. Юргиниса, М. А. Ючаса, Б. И. Дундулиса и др. по ее социально-экономической и политической эволюции в XIV — XVI вв. Если брать внешнеполитические условия образования государства в Литве, то для их изучения сделано несравнимо больше. Для историка древней Литвы весьма существенное значение имеет новый взгляд на историческую роль Ордена вообще, который находим в работах Н. П. Грацианского, М. Н. Тихомирова и др. Весьма важен пересмотр прежних оценок роли Ордена в прусских землях, содержащийся в работах В. Н. Перцева, Ф. Д. Гуревич, А. Каминьского и др. В марксистской историографии дана новая трактовка политики папской курии в Восточной Европе, бывшей немаловажным фактором истории внешней политики Литвы. Здесь достаточно назвать исследования И. П. Шаскольского, М. А. Заборова, Э. Ледерер, Т. Мантейффеля и др. Перу видного советского литовского историка и археографа П. И. Пакарклиса принадлежит серия исследований по истории прусских земель. Здесь мы найдем написанные им еще в буржуазное время работы, разоблачающие фальсификации истории восточнопрусских земель, допущенные немецкой историографией 1024 (взглядам которой отдали дань К. Буга, А. Салыс и др.) 1025. П. И. Пакарклис сформулировал и осветил на обширном материале папских булл вопрос о папстве как реакционной силе в истории Литвы 1026; он поставил папство в один ряд с Орденом 1027, вскрыв антинациональную, грабительскую сущность последнего 1028. Это были новые для литовской историографии темы. Новыми и весьма важными были и выдвинутые Ю. И. Жюг- ждой проблемы: пересмотр литовских буржуазно-националистических концепций 1029, изучение исторических — экономических, политических и культурных связей литовского и русского народов 1030, выявление вклада литовского и прусского народов в общую освободительную борьбу народов против немецкой агрессии на Восток 1031. Одновременно с пересмотром и восстановлением в правах забытых исторических тем и фактов совершалась переоценка самой немецкой историографии вопроса (работы Я. Я. Зутиса, Г. Ловмяньского, А. Гейштора, Ф. Гентцена и др.); постепенно выявлялись в историографии взгляды ее прогрессивных представителей — просветителей (как С. Даукантас) и революционных демократов (П. Сцегенного и др.). Иную трактовку получило и татаро-монгольское нашествие и роль Золотой Орды в истории народов Восточной Европы; этим наука обязана трудам А. Н. Насонова, Б. Д. Грекова, А. Ю. Якубовского, продолженным в новейшей монографии С. Краковского. Получила принципиально новое освещение и история Польского Поморья — в работах Г. Ловмяньского, Г. Лабуды, К. Тыменецкого и др. Немало нового внесено в традиционную трактовку литов- ско-украинских отношений трудами Ф. Петруня и особенно К. Гуслистого и ^В. В. Мавродина. Появилась серия истори ческих и археологических исследований и по ранней истории белорусских земель; имеем в виду работы Н. Н. Воронина, В. В. Седова, JL В. Алексеева, А. В. Успенской, В. Голубовича и др. Расширилось изучение литовско-прусских связей с Русью. На смену работам по традиционной теме военных контактов на передний план выдвинулось изучение экономических, культурных и этнографических общений, которым посвящены публикации М. Вямерите, Г. Б. Федорова, Н. Н. Чебоксарова, Я. Эндзелина, Е. Антоневича и др. Историю прусской политики Польши плодотворно разрабатывает Б. Влодарский. Опубликованы новые издания источников — грамоты Новгорода и Пскова (С. Н. Валк), своды летописей — киевских, новгородских, псковских, владимиро-суздальских, московских (Е. Ф. Карский, Д. С. Лихачев, А. Н. Насонов, М. Д. Приселков, М. Н. Тихомиров), повести, поэмы и жития (В.П. Адрианова- Перетц, В. И. Малышев и др.), иностранные источники — повествования (В. Кордт), хроники (С. А. Аннинский). Само источниковедение сделало огромный шаг вперед по сравнению с выдающимися для своего времени трудами А. А. Шахматова; тому свидетельство — поздние работы М. Д. Приселкова и новейшие труды о летописях, актах и хрониках. Не останавливаемся более подробно на отдельных исследованиях, так как будем иметь возможность неоднократно ссылаться на них в дальнейшем изложении. Интернациональный характер новой историографии, основанной на общей теоретической базе и проникнутой идеями уважения к историческому прошлому всех народов, позволяет ее представителям взаимно обогащать труды друг друга и быстрее изживать недостатки, унаследованные от дворянско- буржуазиой науки, в частности, и остатки разного рода националистических теорий и взглядов. Наги уже давно казалось, что весь материал, накопленный наукой, и все сделанное до сих пор по его осмыслению дают основание для новой постановки и разработки проблемы образования государства в Литве. Свою точку зрения на вопрос 1032 мы имели возможность изложить в работах, касавшихся (и в плане общеисторическом, и источниковедческом) как проблемы образования государства в Литве в целом, так и оценки ряда важных для этой темы внешнеполитических факторов — Руси, Ордена, папской курии, Орды и пруссов. Сама жизнь выдвигает проблему образования государства в Литве, и потому мы в данной монографии ставим своей целью обобщить показания источников и наблюдения и выводы историков. Некоторые основные положения ранее опубликованных нами работ не встретили возражений наших авторитетных коллег; те же положения, которые встречают возражения, мы постараемся здесь еще раз проанализировать с тем, чтобы либо пересмотреть их, либо заново аргументировать. awarn
<< | >>
Источник: В. Т. ПАШУТО. ОБРАЗОВАНИЕ ЛИТОВСКОГО ГОСУДАРСТВА. 1959

Еще по теме НЕМЕЦКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ:

  1. 4. Окончательная потеря инициативы немецкими войсками на Востоке Последнее немецкое наступление на Востоке
  2. Часть вторая ИСТОРИОГРАФИЯ
  3. Историография
  4. ИСТОРИОГРАФИЯ
  5. ГЛАВА ВТОРАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В СССР
  6. ИСТОРИОГРАФИЯ
  7. ЛИТОВСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
  8. ПОЛЬСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
  9. 1. РУССКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
  10. ИСТОРИОГРАФИЯ УЛОЖЕНИЯ
  11. Мерцалов А. Н.. Великая Отечественная война в историографии ФРГ, 1989
  12. Историография каноническая
  13. Историография летописная
  14. ИСТОРИОГРАФИЯ ДИЛЬМУНА
  15. ИСТОЧНИКИ И ИСТОРИОГРАФИЯ ИНДИИ
  16. 8. Историография как освобождение от истории
  17. ИСТОЧНИКИ И ИСТОРИОГРАФИЯ ДВУРЕЧЬЯ