<<
>>

1. РУССКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Русская дворянско-буржуазная концепция образования Литовского государства (точнее говоря, Литовского великого княжества, ибо именно его имела в виду эта концепция),— сложилась не вдруг. Выступив в качестве наследницы взглядов средневековых хронистов, она в течение XIX — начала XX в.
претерпела заметные изменения; на ней сказывался общий уровень развития литванистики и отражались политические перемены в самой Российской империи. Беря проблему в целом, можно заметить, что крупнейшие русские дворянско-буржуазные историки (Н. М. Карамзин, С. М, Соловьев, В. О. Ключевский) в своих трудах уделили древней Литве мало места, углубленная же разработка истории Литвы, начатая украинскими исследователями истории и права Ф. И. Леонтовичем, В. Б. Антоновичем, М. Ф. Владимирским-Будановым, Н. П. Дашкевичем, М. С. Грушевским, продолженная трудами М. К. Любавского и А. Е. Преснякова, так и не привела к специальному изучению истории дофеодальной Литвы и раннефеодального Литовского государства, ограничившись общим освещением некоторых вопросов его политической эволюции. В нашу задачу не входит писать историю литовской историографии. Последующие очерки имеют другую цель — представить возможно более полно русскую дворянско-буржуазную концепцию образования Литовского государства. Говорим «русскую» потому, что тогдашние украинские историки, в основном, разделяли взгляд своих русских коллег. Н. М. Карамзин считал литовцев XIII в. «мужественными разбойниками», которые занимались «единственно земледелием и войною». Сей народ «презирал мирные искусства гражданские, но жадно искал плодов их в странах образованных, и хотел приобретать оные не меною, не торговлею, а своею кровию. Общая польза государственная предписывала нашим князьям истребить гнездо разбойников и покорить их землю, вместо чего они только гонялись за литовцами» 694. При такой постановке вопроса, разумеется, не оставалось места для изучения собственно истории Литвы, ни экономической, ни политической, ни культурной. К сожалению, подобный взгляд на древнюю Литву оказался весьма живучим. В труде С. М. Соловьева находим главным образом краткие упоминания о борьбе Руси с «диким соседом» — Литвой 695 и некоторые сведения о политической истории последней. Случайный характер имеют и сведения о Литве в курсе лекций В. О. Ключевского 696. Жестокая русификаторская политика царизма в Литве, постоянные похвалы, возносимые этой политике в официальной светской и церковной публицистике, которая неотступно по пятам следовала за историографией 697, иногда сливаясь с ней,— все это обусловило господство великодержавных взглядов в трактовке литовского прошлого 698. Однако под влиянием растущего революционного и национально-освободительного движения «литовский вопрос» нашел свое место в официальной историографии. В 30-х годах XIX в. Н. Г. Устрялов выступил со специальной статьей «Исследование вопроса, какое место в русской истории должно занимать великое княжество Литовское». Ответ на этот вопрос был дан им в соответствии с определенным пониманием сущности Литовского великого княжества. Н. Г. Устрялов выступил против тех, которые «смотрят на Литву и соединившиеся с нею области, как на польские провинции» 699, и, поверив «польским писателям, смешали Литву с Польшею, вообразили, что Литовское княжество возникло по тем же началам, как образовались германские государства» 700, где «нашествие сильных иноплеменников» уничтожило «самостоятельность слабого народа» и дало начало «новому государству, в коем господствуют законы, язык, нравы и обычаи победителей», которые, наконец, полагают, что Литовское государство возникло «на развалинах русских заднепровских княжеств» и потому считают его чужим и не дают ему места в русской истории 701.
Этой точке зрения Н. Г. Устрялов противопоставил свою. Нельзя признать Литву сильным государством, ибо она «в собственном смысле, заключаясь в пределах нынешней Виленской губернии, обитая среди дремучих лесов в бедности, в грубом невежестве, до времен Гедимина с трудом отбивалась от русских князей, от ливонских рыцарей, всегда была народом малочисленным, слабым и тем менее могла взять перевес над соседями в гражданском устройстве, что до исхода XIV столетия она постоянно была погружена в язычество и не имела письменных законов» 702. Спрашивается, каким же образом сложилось Литовское государство и затем Литовское великое княжество? «Не силою, не храбростью Литвы,— отвечает Н. Г. Устрялов,— а умом, искусством, политикою Гедимина соединились русские княжества за Днестром в одно целое и образовали великое княжество Литовское» 703. Нетрудно видеть, что проблема образования государства в Литве здесь подменена вопросом о соединении русских земель с литовскими; притом самой Литве почти не оставлено места. Теперь, через сто с лишним лет даже трудно понять выражение, что «вместе с русскими землями в состав Литовского княжества вошла и Литва в собственном смысле»704. Но Н. Г. Устрялов смотрел на это иначе: Гедимин «действовал русскими против русских так точно, как и государи московские, и гордился именем русского князя. От того при нем и первых преемниках его, в основанном им государстве все было русское, вера, язык, гражданские уставы, понятия, нравы, обычаи» 705; «самые князья литовские, рожденные от русских княгинь, женатые на русских княжнах, крещеные в православную веру, казались современникам потомками Владимира Святого». Оценив таким образом сущность Литовского государства, Н. Г. Устрялов без большого труда нашел ему и место в русской истории: «Доколе оно (Литовское великое княжество. — В. П.) было самостоятельно, имело своих князей из дома Геди- минова, сохраняло все черты русской народности и спорило с Москвою о праве господствовать над всею Русью, историк обязан говорить с равною подробностью о делах литовских и московских и вести оба государства рядом так точно, как до начала XIV столетия он рассказывал о борьбе удельных русских княжеств... Положение дел будет одно и то же, с тою единственно разностью, что в удельное время было несколько систем, а тут только две: московская и литовская. Эт.о будет продолжаться до исхода XVI века». В последующий период место Литвы в русской истории будет иным: «когда угаснет дом Гедимина и отчина его соединится с Польшей», то «великое княжество Литовское, опутанное цепями иноплеменников» займет свое место «на втором плане» «картины» нашей истории. И, наконец, когда благодаря государственной мудрости Екатерины II восточная и западная русские земли сольются в одну Российскую империю, «с тех пор литовская история должна умолкнуть» 706. Как видим, Н. Г. Устрялов был готов предоставить место Литве в истории, но предварительно эту Литву он объявил Русью 707. Такова концепция Н. Г. Устрялова. Мы рассмотрели ее более подробно потому, что этой концепции необыкновенно повезло: последующие исследователи в сущности лишь подправляли и подновляли ее, и в модифицированном виде она сохранилась в русской историографии вплоть до Октябрьской революции. В 60—70-х годах появились работы Н. И. Костомарова, М. Кояловича и И. Беляева, посвященные древней Литве. Если Н. Г. Устрялов считал русской Литву, то Н. И. Костомаров пошел еще дальше: западнее Литвы он увидел пруссов, которых и предложил считать предками руссов. Не варяжские, а прусско-русские князья создали, по его мнению, государство на Руси. Это утверждение не более, чем научная фикция. Одновременно Н. И. Костомаров обратил внимание на то, что в XIV в. значительная часть Руси попала под власть литовских князей. Это уже была историческая реальность. Соединив фикцию с реальностью, Н. И. Костомаров сделал следующий общий вывод о роли Литвы в русской истории: «Литовцам суждено было два раза стать орудием великих переворотов, двигавших судьбу нашу, первый,— когда случилось призвание русско-жмудских князей; второй — когда совершилось подчинение западных и южных русских областей силе литовских государей в XIV веке» 708, правда, «на этот раз роль литовской силы и ограничилась только половиной Руси», но все же «в этой половине повторилось в XIV веке то, что случилось со всей Русью в IX веке» 709. Ничто не пропадает бесследно. Недавно удивительный вывод Н. И. Костомарова был заново изложен и развит уже от имени одного бывшего польского историка, о котором речь будет впереди. Дважды сыграв роль фатума в русской истории, литовцы, волею Н. И. Костомарова, сами оставались в первобытности: «два раза давши толчок славянскому миру», литовское племя «возвращалось в тесный круг своего недвижного быта» 710. Пока царизм кромсал и уродовал Украину, Белоруссию, Литву и другие народы в реальной жизни, историки проделывали то же самое с историей этих народов в своих трудах. Тому пример «Лекции по истории Западной России» (1864 г.) М. Коя- ловича. Западной Россией он называл Украину, Белоруссию и Литву. Свой взгляд М. Коялович мотивировал следующим образом: «Называя эту страну — Западная Россия, мы очевидно смотрим на нее с тех русских пунктов, совокупность которых населена более плотным и цельным русским народом, т. е. с серединной части русского населения, серединной России»; смотря на историю этих народов с «русских пунктов», историк не допускает «большой погрешности», и в то же время подобный взгляд имеет «более важное значение, чем это может казаться с первого разу», ибо «в срединной части России» без сомнения «скрываются самые твердые задатки народной и государственной русской жизни, а следовательно, и жизни западно-русской»; кроме того выступает и то удобство данной концепции, что «и в современной действительности она есть лучший залог неразрывности Западной России с Восточной Россией»711. После польского восстания автор считает нужным отметить, что в Западной России издавна шла борьба русско-польских интересов, что там народ был чужд верхнему, шляхетскому слою общества и что поэтому «западно-русская история есть история демократизма (т. е. народа.— В. П.), ищущего своей древней, родной аристократии, т. е., вообще говоря, русской православной аристократии» 712. Как видим, Литва вместе с другими народами, предстает здесь не как субъект истории, а как объект борьбы М. Кояловича с польской шляхтой за права близкой его сердцу «родной», «православной аристократии». Высказывает он некоторые соображения и об образовании государства в Литве, имея в виду, что Литва — это «стороже вой полк русский, защищавший русский народ от прусских и ливонских рыцарей», что «литовский народ и в научном отношении заслуживает особенной заботливости» 713. Государство в Литве образовалось так. Когда в Западной России появилась государственность, то соседние литовцы отодвинулись на север; «подвигаясь от русских на север, они неизбежно знакомили с ними своих единоплеменников — верхних литвинов, которые, впрочем, и сами знакомились с русскими через Белоруссию». После монгольского нашествия новые массы русских придвинулись к литовским пределам; это «явно вызывало Литву двинуться на юго-восток и утвердить свою власть над русскими Западной России, представлявшими теперь легкую добычу и даже расположенными признать над собой литовскую власть, чтобы иметь в ней защиту от татар. Объединение между этими новыми силами — литовскими и русскими и устройство ими новой западно-русской государственности подвигалось очень быстро и легко. Литвины Верхней Литвы, давние соседи русских, скоро забыли прежние счеты и пересоздавались в русских» 714. Пока жители Аукштайтии «пересоздавались в русских», не теряли времени и жмудины: под натиском Ордена у них оставался в сущности один выход — «незаметное, легкое и безопасное для их государственности сближение и слитие с запад- но-руссами» 715, поэтому они начинают «подаваться мало-помалу назад и подвигаться на свой верхне-литовский и затем западно-русский народ». Оказывается, что в этих затейливых передвижениях — вся сила и корень дела: «этим особенно движением мы объясняем себе быстрое возникновение Литовского государства в XIII столетии и полагаем, что ему дала начало собственно жмудская отрасль литовского княжеского рода, тогда как прежде созидали литовскую государственность в Полоцке, Новгородке верхне-литов- ские князья» 716. Выдвинув эту маловразумительную концепцию, М. Коялович, как и его предшественники, не позаботился о какой-либо ее аргументации. Прямое развитие взгляда Н. Г. Устрялова на древних литовцев находим у славянофила И. Д. Беляева. По его мнению, литовская цивилизация была заимствована у полочан, которые некогда господствовали в Литве: «литовцы выступили на поприще истории более или менее русскими людьми: у них литовского оставалось за это время только язык и религия, и некоторые исконные обычаи, не шедшие вразрез с русскою цивилизацией, других особенностей (т. е. отличий.— В. П.) от полочан они не имели». И это было «главной причиной их неимоверных успехов в первые полтораста лет их исторической деятельности» 717. Но И. Д. Беляев в отличие от Н. Г. Устрялова склонен видеть и некоторые особенности в истории Литвы, точнее, в истории ее княжеской власти. Он ставит вопрос: «Какое же значение имела в Литве княжеская власть племенных литовских князей?» и отвечает: «Княжеская власть в Литве имела почти такое же значение, как и в Полоцке. Это подтверждается тем, что русские города Полоцкого княжества охотно подчинялись литовским князьям, чего, конечно, нельзя бы было ожидать, ежели бы литовская княжеская власть не походила на княжескую власть полоцкую. Но не следует отрицать, что в литовской княжеской власти были и свои характеристические черты, вследствие которых эта власть вдруг сделалась могущественною и как бы несокрушимою». Эти отличительные черты: а) «в Литве княжеская власть досталась литовцам же, а не пришлым князьям как в Полоцке, следовательно князья имели большую поддержку в единопле- менности подданных»; б) «литовские князья были богатые и сильные землевладельцы, еще до получения княжеской власти у них были целые полки слуг, принадлежавших им на частном праве, независимо от государственной власти; следовательно земщина не могла им грозить изгнанием, как это бывало с полоцкими князьями, которые нередко соглашались на невыгодные условия, только потому, что некуда было деваться»; в) княжеская власть в Литве была ограничена, «только это ограничение у литовских князей было не в пользу парода», как в Полоцке, а «в пользу прежних княжеских товарищей, богатых и сильных землевладельческих родов», возникших, впрочем, по новгородско-полоцкому образцу718. Литовскую историю, как и русскую, творят, по И. Д. Беляеву, именно князья: «Литовская земля, с падением могущества полотских русских князей, представляла рассыпанную храмину, пока не собрал ее Гедимин»719. Приведенные здесь соображения, можно сказать, завершаются и увенчиваются тем, что написано по этому поводу в известном издании «Белоруссия и Литва» (1890 г.), выпущенном П. Н. Батюшковым по «высочайшему повелению» под руководством министерства внутренних дел, при сотрудничестве профес соров Киевской духовной академии. Издатель счел нужным откровенно сказать о причинах, «побудивших министерство внутренних дел обратить внимание на историю западных окраин». Суть в том, что «в конце 50-х годов ни в одном центральном учреждении империи не имелось точных сведений по статистике и этнографии западных губерний России. Русская историческая литература и периодическая печать того времени верили на слово источникам польского происхождения, иногда апокрифическим, часто измышленным и всегда тенденциозным. Извращая бытовые данные и тем отрицая самобытность древних элементов Западной Руси, польская печать, а за нею и русская, в известной ее части, не признавала неоспоримых народных прав России на западные ее окраины». Дело, оказывается, дошло до того, что «даже многие находящиеся на службе по разным ведомствам лица подчинялись бессознательно влиянию польских идей, действуя в районе возложенных на них обязанностей, во вред государственным интересам» 720. Оставляя этот назидательный факт для зарубежных любителей потолковать о независимости науки от политики, обратимся к концепции истории древней Литвы, истинность которой была апробирована самим министерством внутренних дел. «В общих чертах исторические отношения между Литвой и Русью,— сказано в этом «охранительном» издании,— можно представить в следующем виде. Сначала юго-западные и западные русские племена, сильные своим единением с остальными частями Руси, постепенно берут верх над литовскими племенами, проникают в их пределы, поселяются между ними и мало-помалу подчиняют их своей власти и гражданственности. Но с конца XII и особенно в XIII веке литовские племена,, теснимые с севера и северо-запада пришлыми немецкими орденами Ливонским и Тевтонским, с юга поляками и с юго-востока русскими славянами, начинают сплачиваться в одно государство и подчинять своей власти соседние славяно-русские племена, ослабленные к тому времени разделением русского государства на уделы и татарским нашествием на Русь. Таким образом, к началу XIV века в пределах нынешнего Северо-Западного края России образовалось из литовских и русских племен могущественное Литовско-Русское государство, в котором однако же русский язык и русская гражданственность получали все более и более видное значение. Но окончательному, естественному слиянию литовских и славянорусских племен в один народ помешал противоестественный союз русевшей и склонявшейся к православию Литвы с католической Польшей, вызванный, главным образом, угрожавшей обоим государствам опасностью от немцев, и возобновлявшийся несколько раз» 721. Относительно причин образования Литовского государства министерское издание также внесло полную ясность. Объединение бедной и дикой Литвы 722 объяснено факторами внешнеполитическими: «Во время борьбы с Русью мелкие литовские князья начали соединяться и составлять союзы для общего действия... Подобные союзы со старейшим князем во главе, естественно, вели к собиранию литовских родов и племен в одно государственное целое и пролагали путь единодержавию»723. Эта «естественная» формула дополнена еще одной, касающейся тех сил, опираясь на которые, Миндовг созидал государство. «Способы», которые для этого употребил Миндовг, «состояли в том, что он посредством Литвы удерживал и приобретал русские земли, а опираясь на ополчения своих русских областей, подчинял себе разрозненные мелкие литовские владения» 724. Если отвлечься от разного рода второстепенных деталей, то общий итог достижений «охранительного» направления русской историографии можно свести к нескольким положениям. а) Дикий и бедный литовский народ выступает не как субъект истории, а как объект воздействия русских племен. б) История образования Литовского государства подменена образованием Литовско-Русского государства, которое рассматривается как результат внешнеполитических условий и прежде всего взаимоотношений русских племен с литовскими. в) Непосредственная организация государства изображается как плод усилий князей Миндовга и Гедимина. г) Литовско-Русское государство оценивается как «естественный» союз православных славяно-русских и «русевших» литовских племен, союз, который был нарушен вызванным причинами внешнеполитического характера—«противоестественным» соединением Литвы с католической Польшей. Расставаясь с теми представителями официальной историографии, которые в сущности не вели самостоятельной разработки истории древней Литвы, обратимся к специальным научным исследованиям. Конечно, в них мы уже не встретим нелепых утверждений, будто литовцы и пруссы это — славяне, конечно, у них мы найдем значительный материал посильно проанализированных первоисточников, которые с пользой можно употреблять и поныне, но что касается концепции... Впрочем, предоставим слово зачинателю научной разработки истории древней Литвы В. Б. Антоновичу: литовское племя «с удивительной быстротой» стремится «создать обширный политический организм», пользуясь тем, что «исторические обстоятельства... отдают в его распоряжение обширную территорию, населенную родственным ему и гораздо более развитым и цивилизованным племенем». Но затем «внутреннее бессилие поражает этот, по-видимому, могучий политический организм; едва он успел сложиться, он ищет уже посторонней точки опоры, подчиняется влиянию соседнего государства (т. е. Польши.— В. П.), гораздо более слабого материально и совершенно ему чуждого по культуре»; под его давлением Литовское княжество медленно «замирает» 725. Где же скрыты причины этого странного явления? «Причины этого внутреннего разлада лежали в тех условиях, которые вызвали и сопровождали рост могущества великого княжества Литовского: в быстроте этого роста и в племенной разновидности двух этнографических.типов, вошедших в состав одного политического тела». Вот и получилось, что «эти национальные начала, сливаясь внешним образом, не имели времени для того, чтобы взаимно уразуметь в достаточной степени бытовые, сложившиеся у каждого из них формы, чтобы взаимно пополнить положительными качествами каждого из них слабые стороны своего развития и чтобы слиться, таким образом, в одно органическое тело». Связь между ними остается внешней, «вызванной почти исключительно политическими обстоятельствами и отношениями». Другая причина «внутреннего разлада» в том, что «необходимость интенсивной внешней борьбы с крестоносцами отвлекает ежеминутно внимание лучших и самых даровитых правителей от занятий внутреннею плодотворною организацией государства и нередко принуждает их к поступкам и мероприятиям, не согласным с интересами их внутренней политики». Таким образом, «среди бесконечных битв, походов и политических сделок с могущественным и опытным противником внутренние дела государства предоставляются на волю судьбы и установившихся обычаев» 726. Отсюда следует вывод, что «отношения двух начал, этнографических и бытовых, входивших в состав великого княжества Литовского, попытки к их взаимному сближению и взаимное их воздействие друг на друга, составляют главный интерес... истории великого княжества Литовского в указанный период времени»727. Отодвинутый по традиции на второй план вопрос об образовании Литовского государства получает у В. Б. Антоновича следующее решение. До XIV в. в Литве не было даже «первых начал государственности» в виде возникающих городов 728. Наблюдается «полное отсутствие и монархической власти, ко- торая бы успела подчинить своему авторитету сколько-нибудь значительные части литовского племени»; власть «известных летописцам начальников простиралась только на незначительные сельские округи, на отдельные волости; вожди эти были скорее волостные старшины, правдоподобно представители отдельных родов и кланов, чем монархические правители в государственном смысле слова» 729. До половины XIII в. «литовское племя не составляло государства; оно представляло рассыпанную массу небольших волостей, управлявшихся независимыми вождями, без всякой политической связи друг с другом. Народы литовского племени объединялись только общностью этнографической и культурной» 730. Как же «рассыпанная масса» превратилась в государство? На передний план вновь выступает спасительный внешний фактор, с одной стороны (немецкой) — ускоряющий, с другой (русской) — созидающий: «исторические внешние условия заставили литовцев ускорить политическую организацию всего племени и заменить мирную, опиравшуюся исключительно на нравственном влиянии власть жрецов, властью князей, вооруженных мечем, необходимым для спасения самобытности племени». Немецкие рыцари наступают, истребляя «почти безоружные, разрозненные... скопища литовской деревенщины»731; в течение десятилетий, когда в кровавой борьбе гибла за волостью волость «литовские племена убеждаются, что без прочной государственной связи» им не сдобровать, но и создать «эту связь из собственных элементов они бессильны; потому они стараются примкнуть к государствам ближайших соседей» 732. Помогло литовцам то, что пруссы и латыши с помощью полоцких и поморских князей вели борьбу против Ордена, и литовцы, «пользуясь своим выгодным географическим положением, успели создать более прочный государственный строй и потому встретили борьбу с более стройными силами» 733. Где нашли литовцы эти силы? Дело в том, что «ни полоцкие, ни поморские князья» не имели «ни достаточных сил и авторитета, ни достаточного времени для того, чтобы сломить веко вые привычки литовцев и из рассыпанной группы кланов создать быстро, среди борьбы, стройное и прочное государство» 734. Поэтому «силы эти литовцы приобретают вследствие новых отношений, в какие они стали к Руси в течение XIII столетия», решающее значение имел «факт окончательного образования Литовского княжества на русской территории» после захвата Новогородка, Черной Руси 735. Дальше все идет гладко, ибо на Руси Миндовг черпает силы для укрепления своей власти в Литве и, наоборот, в Литве — для наступления на Русь. Автор даже не чувствует, что находится в заколдованном кругу. «Расширяя границы своих владений на Руси с помощью литовского ополчения из своего Кер- новского удела, Миндовг приобретал в покоренных им русских землях новые силы, которые давали ему возможность и продолжать дальнейшие завоевания на Руси и поставить в зависимое от себя положение других соседних с его владениями мелких литовских родоначальников; группируя таким (каким? — В. П.) образом силы, князь Кернова и Новгородка Литовского посредством Литвы удерживал и приобретал русские земли, и, опираясь на ополчения своих русских областей, — подчинял себе разрозненные мелкие литовские владения» 736. Отсюда вытекает и оценка роли литовских князей. Миндовг, действуя вышеуказанным нехитрым способом, «первый проложил исторический путь к образованию Литовского государства, следуя по которому, Гедимин и его наследники спасли самобытность литовского племени и доставили государственный центр для разрозненных западнорусских областей» 737. Именно в забвении русских «начал» — причина упадка Литвы, якобы происшедшего по смерти Миндовга. Тогда «представители литовского народа пытались опереться исключительно на свои национальные начала: язычество и обособленность отдельных земель; они упорно отбивались от единения с христианской Русью и, таким образом, лишились поддержки того элемента, который мог бы им оказать единственную возможную помощь для спасения самостоятельности их собственного племени». Эту ошибку исправил Гедимин. Витень и Гедимин «были действительными основателями могущества великого княжества Литовского» 738, с ними связано призвание «русских сил к участию в защите интересов литовско-русского государ ства» 739. Род Гедимина понял, что для спасения отечества «им необходимо отказаться от исключительного преобладания национальных литовских начал и что они смогут извлечь новые силы для борьбы, только обратившись за помощью к Руси как вошедшей уже в состав великого княжества Литовского, так и сопредельной с ним» 740. Что можно сказать о взгляде В. Б. Антоновича? Отсутствие в истории Литвы «спасительных» варягов крайне затрудняло российских исследователей. Он нашел выход из положения. Па смену беляевской «рассыпанной храмине», собранной Ге- димином, пришла «рассыпанная масса» небольших волостей и кланов; на смену Полоцку выдвинут Новогородок. Князья отсталой Литвы Миндовг, Гедимин и их потомки собирают свою землю с помощью призванных русских «сил» и «начал» и создают основной центр своего государства на нелитовской территории. Более глубокий подход к проблеме находим у Н. П. Дашкевича, современника и основного оппонента В. Б. Антоновича. Исходная позиция Н. П. Дашкевича мало отличается от только что охарактеризованной. Желая проследить «процесс возникновения и развития литовско-русского государства с древнейших времен до падения его», автор также ставит его в плоскость этническую и внешнеполитическую, ибо сосредоточивает внимание «почти исключительно «на двух» основных течениях западно-русской истории со времени татарского нашествия», во-первых, «на попытках литовских князей к собиранию русских земель, попытках, согласовавшихся с стремлениями самого русского народа» и, во- вторых, «на усилиях Польши овладеть южно-русскими землями и воспользоваться приобретениями Литвы под видом унии с нею» 741. Н. П. Дашкевич, как и его предшественники, считает, что «завоевания литовских князей разрослись в обширное государство, которое называлось Великим княжеством Литовским, но было в сущности русское», и далее не очень логично добавляет: «соответственно чему и великий князь его именовался не только литовским, но и русским» 742. Подобные логические промахи у сторонников этой концепции — не редкость. Он согласен, что В. Б. Антонович, открыл в борьбе литовского и русского начал «самое больное место» Литовско-Русского государства, но предлагает уточнить этот вывод, отнеся его ко времени только после 1386 г.50; «до конца XIV столетия в Литве не было борьбы народностей, и в этой характеристической черте литовско-русской истории и должно искать объяснения образования Литовско-русского государства и быстрого развития его» 51. Эту мысль он старается всесторонне обосновать, допуская явную идеализацию литовско-русских отношений. Давнее соседство русских «не могло остаться без влияния на зарождение государственной идеи у литовцев»; правда, не все в отношениях Руси и Литвы шло гладко — «не обходилось без вражды и столкновений», однако русские князья постоянно «пытались уладить взаимные отношения». Каким образом? Очень несложным — «предпринимая походы я налагая дань»52. В свою очередь, русские «с видимым сочувствием принимали, литовских князей, надеясь достигнуть тем мира и безопасности» 53. Литовскому народу «было мало дела до русских земель, и если в то время еще не было значительного сближения» двух народностей, то «не было и вражды из-за преобладания» 54, поэтому во второй половине XIII в. «не замечаем никаких восстаний русского люда в землях, принадлежавших Литве, а равно не видно стремлений русской народности опереться, в противовес утеснениям со стороны Литвы, на южную или северо-восточную Русь» 55. Н. П. Дашкевич также считает, что «княжение Гедимина начинает собой новую эпоху литовско-русской истории» 56, что, кажется, ставится в связь с завоеванием при нем Киева. Оценив подобным образом литовско-русские отношения, автор в свою очередь задает вопрос: «В чем тайна успеха литовско-русских князей в быстром создании ими обширного и сильного государства?»57 И видит ее в признании Литвой политического и религиозного равноправия русского народа. По мысли Н. П. Дашкевича, «в Литовской Руси не было явления, обычного в государствах, возникавших путем завоевания, не было преобладания одной национальности над другой, одного класса общества над остальными. На первых порах литовское завоевание мало изменило общественный строй русских земель». Легко заметить, что устойчивость русского обществен- шого строя в составе Литовского великого княжества743— факт недостаточный для широкого вывода, сделанного автором, хотя трудно спорить с утверждением, что в условиях борьбы двух народных стихий «было бы невозможно образование этого государства» 5Э. Как бы то ни было, Н. П. Дашкевич первый попытался поставить вопрос о синтезе литовских и русских общественных элементов, хотя его представление о тех и о других ныне неприемлемо. Он писал об этом так: «литовское племя придавало молодому государственному организму завоевательную энергию, выносило преимущественно на своих плечах борьбу за независимость против напора немцев и вдохновляло к ней; русская народность подкрепляла литовцев материально и принесла им культуру, отличную от той, которую пытались навязать немцы» 60. Уточняя свою мысль о значении русских элементов, Н. П. Дашкевич утверждал, что строй Литовского государства «находился вначале под сильным влиянием и был отражением русского уклада» 61, в частности, в Литву перешел «принцип родового старшинства» князей, который «много значил в деле укрепления литовско-русского государства и централизации» 62. Ставит он и вопрос о литовской раде, но не берется решать, возникла ли она вследствие «феодального строя» или же она — «продолжение старорусской боярской думы» 63. Но если русские институты содействовали централизации и укреплению Литовского великого княжества, то польские, напротив, вели его к упадку, ибо «наследственность владения лиц невеликокняжеского дома областями и городами в Литве утвердилась преимущественно под влиянием Польши и ее строя» 64. При всей этой идеализированной трактовке литовско-русских отношений остается неясным, чем же вызвана литовско- польская уния. То, что говорит по этому поводу автор, не вносит ясности: «Вся беда была в том, что естественное развитие литовско-русского государства было нарушено с конца XIV века вторжением нового элемента, вошедшего клином в ствол дерева, которое начало было разрастаться, и уже с того времени Литва начала терять самостоятельность, а вместе и прежнюю силу» 65; ибо с разрушением ее «прежних основных начал», т. е. «русских начал», наступил период агонии, продолжавшейся около двух веков 744. Несравненно больше сделал Н. П. Дашкевич для разработки вопроса об образовании собственно Литовского государства. Он справедливо заметил, что «страницы, посвященные Литве в известном историческом труде Соловьева, не соответствуют, по своей обработке, другим отделам этого труда и устарели» 745. Хотя Н. П. Дашкевич и оценил труд В. Б. Антоновича, как «начало истории литовско-русского государства, чуждой прикрас и искажений» 746, но тем не менее сам он высказал некоторые новые мысли и прежде всего по вопросу об общественном строе и о внутренних предпосылках государства в Литве; он верно заметил, что В. Б. Антонович «оставил в стороне это важное явление внутренней жизни слагавшегося литовско-русского государства» 747. Высказанные по этому поводу соображения Н. П. Дашкевича заслуживают полного внимания. Он, например, сомневался в том, что «все литовские народы в период от IX до XIII стол, стояли на одной культурной ступени» 748 и думал, что земли, расположенные в Приморье и у рек, были более развитыми; упомянутые в XIII в. города возникли, по его мнению, раньше и «уже до половины XIII стол, в Литве замечаются зародыши политического сплочения отдельных поселений и округов» 749. Исходя из данных договора 1219 г., он заключал: «Ясно, что и в первой половине XIII века не всегда имела место политическая разрозненность, а развивалось нечто вроде федерации, в которую входили Литва и Жмудь» 750, «не будь такой подготовки не была бы возможна и попытка» Миндовга751. Коснулся автор и литовского «феодализма». Он считал, что «коренную черту» литовского «народного характера» составляла храбрость. Исторические условия «содействовали развитию этого народного свойства и привели к выработке дружинного строя, который дал опору в борьбе с крестоносцами и, в конце концов, должен был при удобном случае положить начало государству» 752; с обычной в то время точки зрения на феодализм, он рассматривал его как готовую форму развившегося «военного строя» 753. Н. П. Дашкевич привел пусть немногочисленные, но важные свидетельства о развитии сословия литовской знати 754 и основательно заключил, что «ко времени образования государства в Литве успели уже образоваться зародыши довольно численного высшего класса населения, с которым не могло не считаться государство при своем возникновении» 755. Поэтому и в политической истории Литвы после Миндовга он находил не столкновение народных стихий, а «борьбу отдельных князей за власть» 756, и полагал, что в оценке этого времени В. Б. Антонович неправ, так как «видит более мрака, чем сколько было на самом деле»757. Но все же на вывод об имманентном образовании государства в Литве автор не решился: «для утверждения единовластия необходимо было, чтобы один из князей получил перевес над другими, а это могло случиться лишь при получении опоры вне Литвы» 758. Как по концепции автора литовские князья получили эту опору, мы уже видели. Если, оставив на время историков, мы обратимся к исследователям литовского права, то обнаружим значительное сходство основных взглядов. Историки права изучали более поздний период, но их труды ценны тем, что позволяют понять, если не генезис литовского права и учреждений, то генезис определенного взгляда на них. Ф. И. Леонтович ?— весьма плодовитый писатель. В области истории литовского права он сделал то же, что его современники-историки в области истории. Еще в своей ранней работе 1865 г. он заявил о «настоятельной необходимости включить литовское законодательство», в частности, Литовский Статут, «в круг истории русского права» 759. Рассмотрение литовского права вследствие этого велось не в связи с анализом социально-экономического развития страны, а в связи с выявлением возможных заимствований из русского (позднее польского) права. Немецкой концепции литовского феодализма Ф. И. Леонтович (вслед за М. Ф. Владимирским-Будановым) противопоставлял тот взгляд, что «феодальный» «оттенок сословных отношений в Литве объясняется вернее преемственным развитием тех бытовых условий, какие существовали уже раньше во всех русских землях», объясняется «параллелизмом государственного устройства Руси Западной и Восточной, в период до более тесного сближения первой из них с Польшей»; этот параллелизм был следствием общности происхождения 760. Во взгляде на историю Литвы он следовал В. Б. Антоновичу, считая лишь, что никакого завоевания Литвой русских земель не было: «Прибегать к завоеваниям не было никакой необходимости там, где гнетущие бытовые условия старого времени, volens-nolens, должны были заставлять русские земли и русских князей вступать в союз, а затем и добровольно подчиняться власти сильных и энергичных литовских вождей» 761. Это рассуждение алогично, ибо трудно говорить о добровольном подчинении в «гнетущих» условиях. В соответствии со своим народническим взглядом на древнюю Русь Ф. И. Леонтович трактует и вопросы истории сословий и государственных учреждений в Литве. Автор отрицает существование в Литве сословий до унии. По его мнению, «рыцари и milites на деле представляли собой переживание от старого дружинного строя славян» 762. В составе населения «литовско-русских» земель «старые бояре и слуги представляли бытовые э л е м е н т ы, из каких позже в Литве с конца XIV в., в русских землях с конца первой половины XV в., стал слагаться постепенно строго сословный замкнутый строй литовско-русского шляхетства» 763. Он вовсе не отрицает, что «крупные землевладельцы, составлявшие высший класс в литовском населении, существовали уже в XII в.», но дело в том, что они, как и русские бояре, дети боярские и слуги, жили якобы «наравне с остальным населением на общем земском праве» 764, как это, по его мнению, «неопровержимо доказывается компетентными исследователями русской старины»765. Он признает, что боярство стремилось занять первенствующее положение, что это вызывало борьбу, которую он называет классовой, но борьба эта шла в обществе бессословном, т. е. бесклассовом: «Классовая борьба и антагонизм, несомненно имевшие место в старое время в политическом быту восточной и западной Руси, на наш взгляд, могут именно служить лучшим показателем того, что старый народный «обычай» не признавал за тем или другим классом каких-либо особых прерогатив и прав в сфере не только публичных, но и частноправовых отношений» 88. Так традиционные схемы русской истории налагали свою печать на разработку истории литовской. ? Автор делает следующее смелое утверждение: «В старых литовско-русских актах и других источниках не находим никаких непреложных указаний на присутствие в быту местных бояр и слуг каких-либо сословных элементов и признаков, намечавших собою особые прерогативы и права служилых классов и выделявших их из состава остального населения страны. Права литовско-русских бояр и слуг в сфере политической и частно-правовой жизни народа, до появления шляхетских привилеев, мало чем рознились от прав других свободных классов» 8Э. Полемизируя с М. В. Довнар-Запольским, который думал иначе и считал, что старое литовское боярство имело права «в силу обычая», а затем превратило их в права сословные, закрепив их великокняжескими привилеями 90, автор считает это мнение «голословным сплошным недоразумением» 91. Общий вывод Ф. И. Леонтовича о судьбах сословного строя на Руси и в Литве сформулирован так: «Неволя (сначала татарская, потом московская) Восточной Руси разрешила боярский .вопрос в смысле сословной зависимости и бесправия, превратила старое свободное боярство в безвольный класс «царских холопов, людишек», неволя (польско-немецкая) Литвы-Руси разрешила тот же вопрос в противоположном направлении — превратила старое боярство в не зависевший ни от кого класс суверенного шляхетства, экспроприировавшего весь комплекс прерогатив верховной власти и в лице своих членов — круп- ных и мелких землевладельцев,—слагавшегося из «господарей», с безграничным «панством» (jus ducale) над плебейством, хлоп- ством — остальным населением Речи Посполитой» 92. В соответствии с таким взглядом на историю сословий в Литве находится и трактовка Ф. И. Леонтовичем истории тамошних государственных учреждений. В Литовском государстве, «в старое время боярская дума или рада вовсе не имела .особого политического значения, не играла роли самостоятельного политического учреждения, участвовавшего наравне с князем во всех функциях государственной власти. Нарядниками и верховными судьями, по старому обычаю, являлись сами князья великие и удельные; лишь в тех случаях наряда и суда, когда дело шло о важнейших государственных интересах и о соблюдении >при этом народной «старины», мало известной князьям, они призывали для совета «лучших людей» — знатоков данной старины, как из среды местных бояр, так и из других классов населения, пользовавшихся в этом отношении доверием князей». На таких основаниях функционировала дума литовских господарей до начала XV в.766 Павы радвые, думные бояре — вовсе не представители господствующего сословия, они — всего-навсего «вещатели и хранители правды» 767. Все это писалось уже в 1907—1908 гг. За пятьдесят лет творчества Ф. И. Леонтович мало продвинулся вперед в вопроса^ политической экономии. Надо добавить, что консервативным концепциям соответствовал весьма низкий источниковедче^ ский уровень его работ; он произвольно и некритически под1 бирал и группировал источники, относящиеся к разным периодам и разным территориям. Для доказательства литовской бессословности у него равно шли в дело и документы жмудские XV в. и превратно понятые сведения Волынской летописи о «поповом внуке» и людях «от племени смердья». Другой исследователь литовского права, М. Ф. Владимирский-Буданов, занимался более поздним периодом литовской истории, но некоторые его соображения должны быть нами учтены. Автор полемизировал с Н. П. Дашкевичем, который видел в древней Литве «феодализм», т. е. вассалитет с обязательной службой князю, и полагал, что он был уничтожен унией, ибо в Польше подобной зависимости не было, и, уравняв литовских бояр с польскими, князья‘ ликвидировали и «феодализм» s5. М. Ф. Владимирский-Буданов полагает нечто противоположное — унии не уничтожили феодализм, а, напротив, привнесли его в Литву, ибо привилеи Ягайла сравняли поместные владения с вотчинными, даровав тем и другим jus ducale, хотя и неполное 768. Справедливо отметив сходство земских грамот русских городов, находившихся под властью Литвы, с договорными грамотами Новгорода, автор не смог правильно проанализировать их смысл и понять их место в литовской политике на русских землях. Этому помешал его общий взгляд на русский город как бессословный, общинный. «Стремление выделить себя из остальной массы городского населения лишь тогда проявляется в больших городах западно-русских,— пишет М. Ф. Владимирский-Буданов,—когда через шляхетские жалованные грамоты стали проникать в Западную Русь западно-европейские понятия» 769. Значительную научную ценность имела хорошо доказанная автором мысль о том, что ошибочна точка зрения польской националистической историографии о якобы полном запустении Украины после татаро-монгольского нашествия; собранный автором материал облегчает понимание литовской политики в этой части бывших древнерусских земель.770 Общий взгляд исследователя на историю «литовско-русско- го права» сходен с концепцией Ф. И. Леонтовича. По его мнению, «древняя эпоха западно-русского права представляет темную загадку именно по отношению прав имущественных на землю» ". Своеобразно толкуя смысл общегосударственных привилеев, он приходит к заключению, что до первого Статута (1529 г.) «право собственности на земли не принадлежало никому» 10°. Из этого историками делался вывод, «что литовское нашествие обратило всю государственную территорию в военную добычу литовских князей; каждый частный собственник мог владеть только по воле и милости князя; собственность сделалась условной, мнимой; утвердились феодальные порядки» 771. М. Ф. Владимирский-Буданов, хотя и ошибочно понимал феодализм, справедливо возражал: «...объяснение феодализма здесь из факта завоевания должно быть признано так же неверным, как такое же объяснение подобного явления в Западной Европе»772. Позднее, занявшись историей «поместного права», он собрал частные акты и доказал, что как бы ни толковать общие привилеи, в реальной жизни были налицо и поместье, и выслуга, и держанье. Под внешним покровом пожа- лованья он вскрыл право собственности: «...ныне право собствен- ' ности характеризуется преимущественно правами распоряжения, но мы видели также, что имение, данное в поместье под условием службы, может быть и было передаваемо помимо наследства, шло в пожизненное пользование вдов, могло быть куплено и продано, променено и подарено, хотя и оставалось поместьем, держаньем, выслугой»773. И только непонимание сути феодальной расчлененной собственности понудило М. Ф. Владимирского-Буданова сделать излишне осторожный вывод, что «много имуществ в XIV и XV ст. имели уже (так! — В. Л.) характер, приближающийся к свойствам права собственности» 774. Для современного исследователя Литвы и этот вывод и ценнейший материал, собранный автором, имеют то значение, что в сопоставлении с данными XII—XIII вв. позволяют полнее воссоздать общую картину истории феодальной собственности. Не менее интересные результаты дало и исследование на гродненских актах XVI в. «семейного права». Выясняя историю «обычного права в применении к семейным отношениям» 775, М. Ф. Владимирский-Буданов обнаружил интересные черты длительного существования древних следов власти отца и мужа 776, которые могут быть полезны при анализе данных XIII—XIV вв. Наконец изучение форм крестьянского землевладения в Западной России также дало ценный материал. Исходный взгляд исследователя оставался традиционным, а именно, что до половины XVI в. «сельское население пользовалось всеми теми правами землевладения, какие были доступны и всем другим свободным классам, т. е. под условием исполнения повинностей»777. Автора не смущало (как и поныне не смущает это, скажем, Г. Вернадского), что у большинства владение землей связано с личной подневольной работой, с необходимостью пахать землю, строить замки и дороги, кормить и одевать всех, а «повинность» меньшинства состояла в том, чтобы принуждать их к этому; правда, на всех падала обязанность участия в войне, но здесь тоже не хотели видеть, что чем богаче был воин, тем меньше угрожал ему удар вражеского меча и копья. Когда читаешь этот труд М. Ф. Владимирского-Буданова и многие другие, не можешь отделаться от впечатления, что неправильный угол зрения на предмет во многом зависел от неразработанности древнейшего периода истории Литвы. Дело не шло дальше робких догадок о возможности зарождения крепостничества до XVI в.778 Можно удивляться тому, что русские акты не сопоставлялись с давно опубликованными литовскими и прусскими, что игнорировался зарубежный опыт буржуазной экономической истории, не говоря уже о марксизме, но факт непреложен: господствовала формально-юридическая концепция, согласно которой права крестьянина-тяг- леца, как и права служилого человека, равно ограничены в пользу надклассового государства. В рамках этой концепции М. Ф. Владимирский-Буданов, рассмотрев «повинностный характер» крестьянского землевладения и права крестьян «на приобретение земельных имуществ и распоряжение ими», пришел к выводу, что «крепостное состояние есть результат мер, направленных к признанию права собст венности на крестьянскую землю за государством, панами и боярами» 779; такой подход к делу помог автору собрать материал, касающийся прав наследования, разработки, купли- продажи, заставы, пожалования земель в среде крестьян, ценный и для исследователя, иначе понимающего и датирующего генезис феодальной собственности. Интересно и наблюдение о тяглой службе как признаке «мужичества» 780. Виднейший представитель украинской буржуазной историографии М. С. Грушевский специально не исследовал вопрос об образовании Литовского государства; однако он ввел в научный оборот обширный материал по истории взаимоотношений Литвы с землями галицко-волынскими, а также по истории включения украинских земель в состав Литовского великого княжества. Далеко не со всеми его выводами можно согласиться, поскольку они обусловлены его методологическими позициями и усугублены концепцией украинского буржуазного национализма (например, вывод о бессословности Украины после татарского нашествия, оценка им исторической роли Русского централизованного государства и т. п.). Но следует признать, что в смысле полноты конкретного материала эти проблемы разработаны М. С. Грушевским весьма тщательно. М. С. Грушевский разделял тот взгляд, что государство в Литве было «в весьма значительной мере» созданием («утвором») Миндовга, хотя и «подготовленным предшествующей политической эволюцией литовских племен» т. Несомненной заслугой автора была широкая характеристика политического положения юго-западных земель под боярским самовластьем XIV в. и отношений их с соседними странами. М. С. Грушевским собран обильный материал об условиях, при которых эти земли попали под власть Литвы, позволяющий лучше понять характер и формы литовского наступления на русские, украинские и белорусские земли. Но сам М. С. Грушевский не дал правильной оценки этому явлению. Для него Литовское великое княжество было таким же политическим и культурным наследником древней Руси, как и великое княжество Московское. Захват древнерусских земель Литвой в XIV в. имел, по его мнению, характер не завоевания, а присоединения, собирания земель русского государства, подобно тому, как это происходило при князьях X—XII вв.781 Об этом М. С. Грушевский писал в традициях тогдашней российской историографии; разница лишь в тому что русские историки говорили о русском характере Литвы, а М. С. Грушевский — об ее украинском характере, в котором и заключалась причина успехов Литвы в период до унии с Польшей 782. Крупными досоветскими исследователями древней Литвы были А. Е. Пресняков и М. К. Любавский. Первый из них: читал специальный курс по истории Западной Руси и Литовско-Русского государства, сохранившийся в записи 1908— 1910 гг. Об образовании Литовского государства им было высказано несколько соображений. Он шире использовал немецкие источники, но заметил, что и в них неясно выступает «начальная стадия процесса, положившего основание более сложной политической организации» в Литве. А. Е. Пресняков был прав, когда писал, что «энергичные и бурные выступления литвинов во второй половине XII в. заставляют подозревать, что в их среде произошли крупные организационные перемены» 783, заставляют предполагать «возникновение союза мелких сил княжих под руководством временной или постоянной великокняжеской власти» 784. Для А. Е. Преснякова государство —это великокняжеская власть; Миндовг — ее представитель строит государство. Это здание, «сооруженное силою Миндовга»785, притом не на литовской, а на чужой земле,— «здание первой литовской государственности было построено на русской (исторически и этнографически русской) территории» 786, Кроме того, «начала организации, военного дела, культуры, нужные для разрешения политических задач, были унаследованы строителями литовской государственности у русской народности, точнее, не унаследованы, а восприняты, вместе с вовлечением русских сил, признававших литовскую власть, в общую творческую деятельность» 787. А. Е. Пресняков, как и его предшественники, отмечает общую отсталость литовцев, быстрое объединение их в ходе борьбы на западе и на востоке, «создание» государства Миндовгом и спешит перейти к материалам XIV в. Естественно, что при таком подходе к решению вопроса быстрое укрепление Литовского великого княжества в XIII в. представлялось загадочным или, как писал А. Е. Пресняков, «тайный для нас период литовской истории (1282—1316) завершается выступ- ленйем крепко сплоченного государства под нераздельной властью Гедимина» 788. Наиболее крупным представителем отечественной досоветской литванистики был М. К. Любавский, перу которого принадлежит серия фундаментальных трудов по истории Литвы. Его творчество сосредоточено на более поздних этапах литовской истории, но высказанные им суждения по истории отдельных сословий и их учреждений, а также общая концепция литовской истории, должны привлечь наше внимание. В своем «Очерке истории Литовско-Русского государства» М. К. Любавский, подводя итог развитию русской древней литвани- стики, пришел к неутешительному выводу: «...в научной литературе не имеется легко обозримого труда, который бы так или иначе сводил воедино результаты специальных исследований и давал бы известную общую концепцию литовско- русской истории» 789°. В какой мере самому М. К. Любавскому удалось восполнить этот пробел? Для ответа на этот вопрос рассмотрим основные идеи труда М. К. Любавского, Прежде всего — как образовалось Литовское государство? По этому вопросу автором высказан ряд верных суждений. Так, например, он полагал, что «история Литовско-Русского государства является в известном смысле прямым продолжением, дальнейшим развитием истории Киевской Руси» 790 и поэтому «изучение литовско-русской истории является одним из средств к углублению понимания русского исторического процесса в древнейший его период». Мысль в общем верная 791, если иметь в виду историю русских земель, подвластных Литве. Следовало бы еще добавить, что эта тема важна и для последующего времени — для изучения внешнеполитических условий образования Русского централизованного государства. Содержательны суждения М. К. Любавского о давнем развитии в Литве имущественного и социального неравенства. Общественный строй древней Литвы — это оседлые округа — общественные союзы (будущие волости), которые, по-видимому, развились из родственных союзов 792. Родичи «размножились, утратили чувство родственной близости, поделили землю, при няли в свою среду чужеродцев и в таком виде продолжали жить под одной властью, действовать сообща и солидарно в отношениях к соседним общинам» 793. Особенного внимания заслуживает следующее соображение автора: в конце XII — начале XIII в. «мелкие общественные союзы литовцев были в большинстве несомненно уже чисто политическими соединениями. В литовских волостях мы замечаем разделение земель, неравенство имуществ и в связи с этим неравенство социально-политическое» 794. Много верного и в характеристике литовских нобилей: «очень может быть, что некоторые из них были потомками родовых старейшин, происходивших из старших линий разросшегося рода — nobiles, die eldesten. Но чаще всего, по всем признакам, это были вожди, избираемые народом или навязавшиеся ему силой, крупные землевладельцы, имевшие укрепленные усадьбы со множеством челяди, скота, хозяйственных припасов и оружия» 795. К XII в. «литовцы стали соединяться в крупные общества и привыкли ходить на войну большими партиями, разлакомились (так! — В. П.) добычей и начали уже промышлять войной»; появился и «имелся налицо класс, соответствующий германской и славянской дружине». Экономические условия возникновения этого класса М. К. Любавский не анализирует. По вопросу о возникновении государства автор не отошел от старого взгляда, и для него непреложен примат внешнего фактора. Волостные вожди «для обороны и нападения» соединяются в союзы, кроме того, русские и польские походы на Литву в XI—XII вв. также «не остались без влияния на ее внутренний быт, вызвали в ней тенденцию к политическому объединению» 796. Во главе объединения литовской знати встали наиболее могущественные ее представители, в том числе — Миндовг. «При сильно развитом чувстве самосохранения», его власть «приобретает общее и прочное признание», его «дело» было «прочно налажено, удовлетворяло общей потребности, находило себе общее сочувствие в Литве» 797. Слов нет, Миндовг — прогрессивный деятель, но из изложения М. К. Любавского выходит, что в стране, где землевладельческая знать либо по традиции, либо насилием навязала свою власть народу, глава ее правит в интересах всего народа, т. е. власть Миндовга — это равное выражение интереса и князей, ибояр,икрестьян,ичеляди,ихолопов. М. К. Любавский не сомне вался, что литовский народ был до Миндовга, но он не заинтересовался тем, как случилось, что этот народ начал пахать землю на бояр ri' князя, содержать их вместе с дворней, воевать в их войске, судиться в их суде. А для этого было необходимоt чтобы часть крестьян превратилась в нобилитет, экономически возвысившись над остальными земледельцами, а затем довершила подчинение последних с помощью государства, т. е. своего войска, суда, управления и пр. Весь этот процесс остался за рамками книги М. К. Любавского. Не порвал М. К. Любавский и с традиционным взглядом на «феодализм», напротив, если некоторые историки находили его в древней Литве, то он, относя раздробление государственной власти между землевладельцами и появление системы частного подданства к XV в., лишь для этого времени решается говорить об «элементах феодализма» 798. В его изложении история сословия земельных собственников и история государства — это разные явления. Он писал: «Значительная землевладельческая аристократия, которая впоследствии (почему только впоследствии? — В. П.) играла такую важную роль в политической жизни великого* княжества Литовского, родилась одновременно с этим государством» 799. Но, спрашивается, что есть государство? Если это великий князь, то он — из аристократии; суд и рада — тоже возглавляются не холопами; во главе войска стоят богатейшие нобили и т. д. Автор не смог понять, что государство — аппарат власти одного класса над другим, и потому не смог и объяснить его образование внутренними условиями. Дело сведено к всесилию князя. Миндовг унаследовал от отца большие владения и потому естественно «стал во главе Литовской земли», а «с захватом владений и имущества самых могущественных князей» сделался «полным господином положения в Литве»800. Подчеркнута и роль Черной Руси, центр которой Новогородок «сделался обычным его местопребыванием». Из этой Руси Миндовг «почерпал, по-видимому, немало сил в борьбе с своими врагами»801. С другой стороны, Литва подчиняет Русь,— заколдованный круг вновь замыкается. Иначе и не могло быть, ибо литовский народ как решающий фактор не принимался во внимание. Пытался М. К. Любавский выяснить и еще один сложный вопрос: почему «собирателем Западной Руси явилась иноплеменная, а не своя национальная политическая сила» 802» Он шыдвинул мысль, что Литовско-Русскоо государство «строилось» «частью завоеванием», а «частью путем добровольного присоединения» 803. Успех Литвы он объяснял так: «Мы должны прежде всего отметить национально-политическое объединение Литвы, вызванное ее напряженной борьбой с соседями в XII и XIII вв., сосредоточение ее сил, и наряду с этим политическое раздробление Западной Руси... на отдельные земли и мелкие владения, утратившей политический центр, вокруг которого могли бы группироваться ее политические силы» 804. Факт отмечен правильно, но упущена классовая природа власти в Литве и на Руси, упущен этнический состав господствующего класса в Литовском великом княжестве и потому сделан вывод (сходный с выводом М. С. Грушевского): «...объединение западно-русских земель вокруг Литвы было в сущности восстановлением разрушенного политического единства киевской эпохи, нахождением утраченного политического средоточия. Разница была лишь в том, что это средоточие теперь, в силу исторических обстоятельств, поместилось на р. Вилии, а не на Днепре, как это было в конце IX в.» 805. Высказался М. К. Любавский и о внутренней структуре Литовского великого княжества и его характерных особенностях, приведших его к унии с Польшей. Великое княжество Литовское — это «скороспелое объединение», представлявшее собою «конгломерат земель и владений, объединенных только подчинением верховной власти великого князя» 806. Порывая с историографической традицией, М. К. Любавский отрицает существование здесь удельной системы, подобной русской, и, кроме того, утверждает, что «княжеская власть Гедиминовичей долгое время носила преимущественно военно-политический, а не гражданский характер»807. Этот вывод неизбежен при невнимании к гражданской, социально-экономической истории, при отрыве политики от экономики. Справедлива оценка М. К. Любавским унии, она — не злой рок и не простой результат происков польских панов, но и следствие внутреннего ослабления Литовского великого княжества: прав он и в том, что не уния создала влиятельный и могущественный класс литовского панства, сеймы, раду и пр. Но уния, «оказав поддержку самому существованию великого княжества как государственного союза, закрепила вместе с тем результаты его предшествующего социально-политиче ского развития и оформила их, наложив на них клеймо польской государственности» 808. Итак, при всех заслугах М. К. Любавского, его труду присущи недостатки, типичные для досоветской отечественной литванистики в целом. Во-первых, труд М. К. Любавского — это не история Литвы, а новый вариант истории «Литовско- Русского» государства. Во-вторых, эта история дана в отрыве от истории хозяйства, производства страны. В-третьих, в- книге М. К. Любавского отсутствует органическая связь истории образования государства с историей общества — семьи, сословий, классов. Наконец, в труде М. К. Любавского вовсе не отражена история борьбы литовского народа с немецкой и папской агрессией. К этому нужно добавить, что в сводном курсе М. К. Любавского (в силу характера самого труда) нет анализа источников и историографии вопроса. Таковы основные исследования по литовской истории. Поразительно то, что русская историография трудилась почти в. полном отрыве от польской и немецкой и, строя свои выводы, на отечественных источниках, упускала из виду многочисленные собственно литовские, а также иностранные материалы. Но если старая историография оказалась не в состоянии не только решить, но и сколько-нибудь удовлетворительно поставить проблему образования Литовского государства, то* все же ее история вовсе не была только историей заблуждений. Ею сделано немало 809. В перечисленных выше трудах собрав значительный материал по истории литовско-русских отношений, сделана попытка охарактеризовать их влияние на развитие самостоятельных русских княжеств периода феодальной раздробленности и начального этапа образования Русского' централизованного государства. Кроме того, в досоветской историографии специально исследовались отдельные вопросы истории древней Литвы и были получены выводы, на которые мы будем иметь возможность ссылаться ниже. Достаточно назвать работы по археологии Ф. В. Покровского и А. А. Спицына, по этнической истории — Е. Ф. Карского и А. Л. Погодина; по церковно-политической истории — В. Васильевского, А. С. Павлова, М. Сперанского, М. Д. Приселкова. Особого внимания заслуживают публикации летописных источников (включая и литовско-русские летописи) и источниковед'ческие исследования по литовскому летописанию И. А. Тихомирова, Ф. Сущицкого и особенно А. А. Шахма ова. Наконец, существенным подспорьем для изучающего историю Литвы служат монографии, созданные главным образом представителями украинской науки, по истории отдельных княжеств, имевших более тесные связи с Литвой — Галицкого (Н. П. Дашкевич, И. Линниченко), Волынского (А. М. Анд- рияшев), Турово-Пинского (А. С. Грушевский), Киевского (М. С. Грушевский, П. Г. Клепатский), Черниговского (Р. В. Зотов, Д. Багалей), Подольской земли (Н. Молчанов- ский), Смоленского (П. В. Голубовский), Полоцкого (В. Е. Да- нилевич, А. Сапунов), Тверского (В. С. Борзаковский) и др.810 В методологию изучения литовской истории эти труды, по сравнению с рассмотренными выше исследованиями, ничего нового не вносят. Последним, кто высказался по истории древней Литвы, был Н. А. Рожков. Почти через сто лет после Н. М. Карамзина он писал: «...духовное, психическое состояние литовского общества до того времени, как оно вступило в прочную связь с русской народностью — до 14 в.,— отличалось крайней аморфностью соответственно примитивным условиям материальной культуры. Это выступает на вид с особенной ясностью, если обратить внимание на таких людей, как первый объединитель Литвы Миндовг и сын его Войшелк. Оба в сущности были полулюдьми - полузверями. Над ними всецело господствовал инстинкт» и т. д.811 Какова бы ни была позиция Н. А. Рожкова позднее 812, в его словах звучит последний голос уходящей в прошлое великодержавной историографии Литвы. После Великой Октябрьской социалистической революции великодержавные взгляды стали достоянием зарубежных эмигрантских кругов 813. 2.
<< | >>
Источник: В. Т. ПАШУТО. ОБРАЗОВАНИЕ ЛИТОВСКОГО ГОСУДАРСТВА. 1959

Еще по теме 1. РУССКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ:

  1. Часть вторая ИСТОРИОГРАФИЯ
  2. Историография
  3. ИСТОРИОГРАФИЯ
  4. ИСТОРИОГРАФИЯ
  5. ГЛАВА ВТОРАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В СССР
  6. ЛИТОВСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
  7. НЕМЕЦКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
  8. ПОЛЬСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
  9. ИСТОРИОГРАФИЯ УЛОЖЕНИЯ
  10. Историография летописная
  11. Историография каноническая
  12. Мерцалов А. Н.. Великая Отечественная война в историографии ФРГ, 1989
  13. ИСТОРИОГРАФИЯ ДИЛЬМУНА
  14. 8. Историография как освобождение от истории
  15. ИСТОЧНИКИ И ИСТОРИОГРАФИЯ ДВУРЕЧЬЯ
  16. ИСТОЧНИКИ И ИСТОРИОГРАФИЯ ИНДИИ
  17. 2. Проза: историография, «Характеры» Феофраста
  18. Миф о «караимском полковнике» в современной историографии
  19. ИСТОЧНИКИ И ИСТОРИОГРАФИЯ ДРЕВНЕГО ЕГИПТА