<<
>>

3.4.2. Образ прошлого

Давно прошедшее и утраченное вспоминается лишь потому, что прошлое присутствует как избыток, как полнота и завершенность каждого момента настоящего. Вот почему прежде, чем ставить вопрос о воспоминании, стоит уяснить, в каком же смысле говорится о прошлом как избытке, определяющем непосредственный опыт.
Размышляя об образе представления, Бергсон обращает внимание на то, что завершенность видимому придает множество отсроченных реакций, возможность промедления и выбора, благодаря которым каждый момент времени насыщается до предела усвоенным опытом прошлого. При этом изначальным условием отсрочки является живое тело как зона индетерминации, центральный образ, искривляющий однородную протяженность материи. Собственно, восприятие и память составляют две стороны этого образа, а именно, форму данности в нем настоящего и отражение, которое находит в этой форме завершенное, но не отреагированное, а потому и не отброшенное прошлое. Можно сказать, что восприятие и память всего лишь следуют различению, которое проводится телом, а точнее, проводится в самом теле посредством образа, и именно поэтому проблема образа является ключевой в исследовании воспоминания. Тезис о том, что пробуждение памяти невозможно без чувственных образов, можно считать одним из самых древних и не подлежащих сомнению постулатов философии памяти. Пьеру Жане удается дополнить его и показать, что образ является не только исходным условием припоминания, но им очерчивается все вообще поле памяти, что значит: чувствующее тело и есть на самом деле свое собственное прошлое. В диссертации «Психический автоматизм», защищенной в 1889 году, Жане рассуждает о памяти на примере изменений психики у пациентов, страдающих сомнамбулизмом. Поскольку в этом состоянии пробуждается память недоступная в нормальной жизни, а в обычных условиях, наоборот, полностью стираются воспоминания о сомнамбулизме, в человеке возникают не сообщающиеся центры идентичности, разные персоны, соответствующие обыденному и сомнамбулическому миру и даже отдельным уровням погружения в этот последний. Случай одной из пациенток подводит Жане к открытию, что причиной столь значительной трансформации памяти является нарушение чувствительности. У больной, страдающей полной анестезией, Жане удается вызвать с помощью гипноза воспоминания о нескольких месяцах из недалекого прошлого, совершенно ею позабытых: расспрашивая о состоянии Розы в продолжение тех трех месяцев, воспоминание о которых исчезло у нее, я узнал, что в это время она чувствовала себя довольно хорошо и что у нее тогда появилась осязательная чувствительность на правой стороне тела. В то время она порезала себе ножом правую руку и много страдала от этого; теперь же, после припадка, она опять ничего не чувствует даже если наносит себе настоящие раны. Следовательно, в продолжении этих трех месяцев она не страдала полной анестезией, как теперь640. Возвращение памяти совпадает с пробуждением осязательной и мышечной чувствительности на правой стороне тела, из чего Жане и заключает, что воспоминание зависит от возможности активировать ответственную за эти воспоминания область чувств. Беря за основу идею Шарко о различных типах мышления, Жане замечает, что обычно чувственное восприятие строится вокруг доминирующего чувства, будь то зрение, слух, мышечные или тактильные ощущения, и внезапная утрата такого чувства (как в случае истерической анестезии) оборачивается исчезновением целого пласта воспоминаний, а заодно и соразмерной ему «части» личной идентичности641.
Каковы бы ни были причины анестезии, ее следствием будет новая зауженная конфигурация чувственности с ограничением возможностей субъекта, его памяти и индивидуальности. Жане называют подобную динамичную конфигурацию образом, полагая, что именно в нем и нужно искать фундаментальное сцепление чувственного восприятия, памяти и сознания. Поставленную Жане проблему образа как раз и пытается разрешить Бергсон в своем исследовании памяти. В его ранней работе «Непосредственные данные сознания», изданной в том же году, когда проходит защита диссертации о 628 629 психическом автоматизме, мы не найдем почти ни слова о памяти, поскольку весь анализ длительности ограничивается пока вопросами движения и качественной природы внутреннего опыта в противоположность количественной природе пространства. Что же заставляет обратиться от непосредственной интуиции длительности к совершенно неочевидной области чистого воспоминания? Бергсон объясняет это тем, что воспоминание является моментом разделения и единства души и тела, причем дух предстает в воспоминании в виде бездейственного прошлого, которое находит выражение в образах чувствующего и действующего настоящего. По сути дела, Бергсон в точности воспроизводит логику Жане, при этом его главная цель, очевидно, состоит в том, чтобы показать существенное несовершенство этой логики, поскольку чувственная память в лучшем случае может объяснить автоматизм привычки, но отнюдь не само воспоминание как свидетельство прошлого. Все отличие двух позиций упирается в истолкование образа, который мыслится Бергсоном не только как индивидуальная конфигурация чувственности, но и как результат насыщения мгновенного среза восприятия виртуальной глубиной памяти. Не подлежит сомнению, что восприятие возможно лишь благодаря телу и его чувствительности, но раз эта способность вносит в чувственный мир различение, она не может совпадать с простой действительностью настоящего. Конфигурация чувствительности, отличающая один тип мышления от другого, уже представляется не только внешним условием памяти, но и действием памяти в форме выделения и отбора одних компонентов и подчинения им других, инвестиции личного содержания, что ведет к появлению новых «сомнамбулических индивидуальностей» у пациентов Жане. Вот почему Бергсон отказывается полностью подчинить память чувственности, но не принимает и обратного положения, при котором память выступала бы господином настоящего; его размышления описывают, скорее, событие встречи и своего рода встраивания друг в друга чувственности тела и усилия вспоминания; именно эта встреча, столь же фундаментальная для духа, сколь и хрупкая в каждом особом опыте сознания, есть собственно образ, та картина, в которой мы размещаем себя, чтобы овладеть собственным взглядом, возможностью видеть ее изнутри и извне, из точки настоящего, совпадающей с чувствующим телом, и из отсутствующей в ней глубины прошлого. Мы видим образ, поскольку видим себя в нем, поскольку видимый образ в то же время есть и образ видения. Эта двойственность образа, видимого и видящего, мыслится Бергсоном как сжатие памятью внешних воздействий в единство чувственных качеств. Похожее размышление мы находим у Мориса Мерло-Понти в «Феноменологии восприятия», в которой чувственные качества, quale, объясняются внутренней моторикой, встречным движением тела, превращающим простые ощущения в событие тела, наделенное жизненным смыслом630. Мерло- Понти пишет о том, что переживание цвета пронизано движением притяжения или отталкивания, ведет к усилению или ослаблению моторики; оно не регистрируется каким-то безучастным свидетелем, а пробуждает к жизни того, кто и есть сама «способность, которая рождается или действует одновременно с определенной средой существования»631. Воспринимается определенный ритм существования и мы сами включены в него таким образом, что «именно мой взгляд под-держивает цвет, именно движение моей руки под-держивает форму объекта... Без вмешательства моего взгляда или моей руки, до совпадения движений моего тела с ощущаемым, это последнее - не что иное как смутное побуждение»632. Восприятие - ответ на вопрос, поставленный миром, поэтому воспринятое возникает как «мгновение в моей индивидуальной истории»633, как отлитая в образе история настоящего. Мерло-Понти полагает, что эта история не имеет ничего общего с памятью, по крайней мере, в том ее понимании, которое подменяет непосредственный опыт механикой ассоциаций и узнаваний, растворяет событие тела во внешнем сопоставлении чувственных данных со следами памяти. Но, как мы видим, в своем споре с Бергсоном, а заодно и всей психологией памяти, Мерло-Понти во многом следует идеям своего оппонента, и, по-видимому, единственная причина, по которой он столь радикально отделяет бергсоновскую длительность от собственной философии тела, состоит в том, что в воспоминании он видит лишь конкурента восприятия, ложного претендента на объяснение его смысла, его структур и функций. Но для нас вопрос стоит не о конкуренции восприятия и воспоминания, а о желании помнить, которое придает образу чувств иное прочтение, отличное от удостоверения в действительности настоящего. Очевидно, такое прочтение предполагает не только сжатую в образе «индивидуальную историю», но и присутствие этой истории в качестве избытка, завершенности, или, иначе скажем, совершенства, тела, благодаря чему восприятие нового, настоящего наделяется собственным смыслом. Любой предмет можно увидеть в том качестве, в котором он известен лишь тактильно или же на вкус, на запах, на слух. В зелени листвы воспринимается возможность шелеста и запаха, как и то, что знакомо может быть только руке или языку. В акте восприятия в действительности опосредовано множество восприятий, словно мы имеем дело с особой средой, в которой одно различается посредством другого, и каждый единичный момент требует собирания и присутствия всего тела как целого. Мы просто видим вещь или ощущаем в прикосновении ее поверхность, и все прочие моменты остаются лишь возможностью и фоном выявления этого видимого, тактильного и пр. качества, возможностью изменения внимания, нового восприятия. Вот почему речь идет не о внешнем сопоставлении данных, а о своеобразной артикуляции чувственных качеств. В железном замке на двери ощущается незримый холод поверхности, не в качестве прибавки к видению («холодок по коже»), а как качество света, особый оттенок видимого, который мы замечаем, потому что перцептивное пространство наполнено вещественностью всего тела, вкусом материи. В отличие от наслоения разнородных чувственных качеств при синестезии634, здесь мы имеем дело с выделением самого качества, его различением непосредственно в других качествах как в пространстве собственного выявления, при котором уже известное, прошлое служит ближайшим экраном выявления, способом осуществления нового качества как отношения к миру и присутствия в этой встрече с миром всего тела как целого. Мерло-Понти приводит немало примеров взаимного определения чувственных качеств в восприятии, сравнивая «видение звуков или слышание цветов» с единством бинокулярного образа, в котором дается не просто сумма двух отдельных зрительных образов, но само тело предстает «синергетической системой, все функции которой взаимосвязаны и воспроизводятся в общем движении от бытия к миру»635. Поскольку тело есть живой смысл, чувства непосредственно символизируют друг друга, «переводятся одно в другое, не нуждаясь в переводчике, понимают друг друга, не обращаясь к мысли»636. Очевидно, что в подобно «системе» тела заключены возможности любого ответа на внешний вызов, но если каждому вызову должен быть дан новый ответ, различие прежнего и нового должно пройти через само тело637. Так, познакомившись с новым человеком, мы понимаем спустя время, что главное в памяти о нем не множество разрозненных качеств, а ощущение его присутствия в мире, как будто возник новый орган чувства, и эта мутация тела составляет все возбуждение и беспокойство памяти, желание вспоминать, чтобы возвращаться к моменту встречи. Здесь стоит вспомнить, что Лакан строит свои рассуждения о желании вокруг фактов, которые интерпретируются им как некий физиологический сбой, преждевременность рождения. Ребенок появляется на свет неготовым к самостоятельному передвижению, как бы без тела, что накладывает отпечаток на все его развитие, включая формирование восприятия и памяти, их структур и возможностей. Восприятие животных опосредовано набором готовых моторных реакций, тогда как человек как будто отделен от собственного тела, и ему лишь предстоит найти для себя специфическую форму существования в том, что как-то доступно его усилиям, что может стать действительностью его восприятия в период неспособности к действию. То, что у животных совершается естественным образом, для человека становится целью и задачей действия: создать форму непосредственного сосуществования с миром, встречи с бытием. Иначе говоря, под вопросом оказывается принятие бытия, а точнее, принятие своего тела внутри единственной доступной деятельности - восприятия. Это присутствующее в восприятии целое тела, как бы уплотнившееся до тела пятно взгляда, по- видимому, и есть первоначальный образ прошлого, чистая возможность воспоминания.
<< | >>
Источник: ШЕВЦОВ КОНСТАНТИН ПАВЛОВИЧ. ОСНОВНЫЕ ПАРАДИГМЫ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ ПАМЯТИ В ФИЛОСОФИИ. Диссертация, СПбГУ.. 2016

Еще по теме 3.4.2. Образ прошлого:

  1. ИЗ ПРОШЛОГО АНАЛИТИЧЕСКОЙ ГЕОМЕТРИИ
  2. ЧАСТЬ 2 ОБШЕСТВА ПРОШЛОГО
  3. Опыт прошлого.
  4. ГЛАВА I УСОЛЬЕ : ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ.
  5. Машина, везущая в прошлое
  6. Прошлое, настоящее, будущее
  7. Озабоченность сохранением прошлого
  8. Окружающая среда в прошлом
  9. Прошлое и будущее Земли
  10. ГЛАВА 1 ИСТОРИЯ МОЖЕТ МЕНЯТЬ ПРОШЛОЕ
  11. ГЛАВА 2 ИЗУЧЕНИЕ БИОГРАФИЙ И ВОССОЗДАНИЕ ПРОШЛОГО
  12. Революции прошлого и канун катастрофы
  13. Подаркам прошлого нет числа
  14. § 45. ПРОШЛОЕ И БУДУЩЕЕ КОММУНИСТИЧЕСКОГО ДВИЖЕНИЯ
  15. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ПРИРОДНЫЕ УСЛОВИЯ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО
  16. Психотерапия в прошлом Предшествующий период